Песнь профессионализму

Эдуард Кочергин. Записки планшетной крысы. СПб: Вита Нова, 2013.

Эдуард Кочергин. Записки планшетной крысы

Эдуард Кочергин. Записки планшетной крысы

В издательстве «Вита Нова» вышла новая книга выдающегося отечественного сценографа, главного художника БДТ Эдуарда Кочергина, выступающего в последние годы и как превосходный писатель. О предыдущей книге Кочергина «Крещённые крестами» говорили, что это «песнь профессионализму, рассказ о том, что в профессии человека – его спасение». Справедливо это было бы сказать и о сборнике «Записки планшетной крысы», который составили мемуарные очерки о деятелях отечественного искусства, прежде всего театрального: артистах, режиссерах, художниках, директорах… Отдельная глава книги «Медный Гога» представляет собою цикл монологов, обращенных к памятнику Г. А. Товстоногову, установленному на Петровской набережной.

Сборник посвящен памяти театроведа Аллы Александровны Михайловой (1927-2012).

О книге и о том, что за нею стоит, рассказывает её автор. 

 

Эдуард Кочергин

Эдуард Кочергин

– Эдуард Степанович, как появился замысел книги?

– В сборнике «Ангелова кукла» есть несколько рассказов про людей театра, про знаменитого клоуна Хасана Мусина Собственно, из этих рассказов книга и выросла. Специально сочинять что-то не пришлось. Я с 59-года служу в театре, так что материала достаточно.

– У вас есть образ читателя, для которого вы пишете?

– Нет, я даже не понимаю, как это может быть.

– Стравинского однажды спросили: для кого вы сочиняете? Он ответил: для себя и для гипотетического альтер его. Вот вы для кого пишете?

– Я пишу про людей, которых хорошо бы не забыть. Уходят люди, ничего от них не остается. Вот для них, наверное, и пишу.

– В своей книге вы с горечью говорите о современном состоянии легендарного БДТ, в котором работаете больше сорока лет, довольно нелицеприятно высказываетесь о некоторых людях, в этом театре работающих или работавших. У вас не было внутренних колебаний: стоит ли такое писать, не стоит?

– Театр сильно сдал, и это видно невооруженным глазом не только театральным критикам, но и любому питерцу. Я написал то, что написал, просто потому, что мог себе это позволить и считал необходимым. Артисты боятся: выгонят, лишат президентского гранта, еще чего-нибудь. А я не боялся. Пусть выгоняют – только прославятся. Я художник, могу заработать в другом месте.

– Как вы отнеслись к приходу в БДТ нового главного режиссера и худрука, Андрея Могучего?

– Прекрасно. Талантливый, энергичный, современный по способу мышления человек. Не думаю, что ему будет легко. Всё же БДТ – это театр с сильными традициями, которые восходят к Товстоногову. Традиции сильные, а в самом театре разруха – с 1989 года мы без Товстоногова. Так что дай бог Могучему, как говорят, собрать кости и выстроить интересный театр.

– Вы сейчас над спектаклями в БДТ работаете?

– Нет. Сейчас я жутко занят, без отпуска второй год. Реконструкция театра – это тяжелее, чем оформить спектакль. Занавес, драпировки, фактура, цвет-привет. Огромная работа, огромное здание, к тому же историческое. Какие спектакли, о чём вы? Десять спектаклей подряд выпустить по сравнению с реконструкцией театра – это ерунда.

– Что вы считаете своей самой большой победой за время работы в этом театре?

– Какие-то совдеповские у вас вопросы. Какие победы, кого я должен победить? Мне довелось с Товстоноговым сделать тридцать спектаклей. Это замечательно, это счастье, мне повезло. Я был знаком с замечательными художниками театра. Эта профессия имеет свою историю. Существует даже предмет такой: история театрально-декорационного искусства. Это серьёзная тяжёлая работа. В России она замечательна тем, что в театр пришли в своё время великие художники. Поначалу цари приглашали итальянцев, потом немцев, потом пришли и русские. У нас были великие предшественники. Коровин работал в театре, Врубель, Серов. Головин был грандиозный художник театра. Дмитриев Владимир Владимирович –  классик нашего дела. Моисей Левин. Тышлер. Бенуа, Добужинский, Петров-Водкин, Кустодиев, Альтман. Возьмите книгу Хмелевой «Художники БДТ», посмотрите.

– Почему в очерке про Товстоногова вы выбрали именно такую форму обращения к нему?

– Мне давно говорили: и театральные люди, и рядом стоящие, – чтобы я написал о нем. Но я не очень понимал, как. При жизни мы с Георгием Александровичем были на «вы». Но ведь с умершим на вы – не очень правильно, верно же? К тому же – я ведь к памятнику обращаюсь. Это исповедь, но исповедь в виде обращения к Товстоногову. Я не очень смекаю в литературных жанрах, я художник по способу мышления, по профессии, по всему, но мне кажется, эта форма оптимальна. Хотелось поговорить с ним по-человечески, не как с генералом.

«Георгий Александрович — так называл я тебя при жизни твоей. А сейчас как мне обращаться к тебе, медному Товстоногову? Вот ты стоишь под октябрьским дождём, мокнешь, как какой-то несчастный питерский бомж, да ещё с пиджачком, накинутым Ванею на твоё покатое плечо, в наверняка промокшем насквозь репетиционном свитерке, — и тебя мне называть по имени и отчеству, Георгием Александровичем? Кощунственно. Пристойнее называть тебя Медным Георгием, а ещё лучше — Гогой, как звали близкие, так будет проще и теплее. Да и примеры тому имеются — сам Александр Сергеевич Пушкин к Медному всаднику, императору Петру I обращается на «ты». У него же Дон Гуан к каменному Командору обращается на «ты». Так мне сам Бог велел с моим бронзовым режиссёром, моим Медным Гогой быть на «ты».

– Есть разница между тем, как вы писали книги «Крещенные крестами», «Ангелова кукла» – и тем, как писали эту книгу?

Про театр писать – это самое сложное, что может быть.

– Почему?

– Во-первых, это живые люди. Или недавно ушедшие. Нет абстрагирования, когда перед нами просто литература, нет свободы абсолютной. Нужно выбирать слова. Не хочется кого-то обижать.

– Но где-то вы говорите всё, что думаете, открытым текстом.

– Ну, это уже называется «Не могу молчать». Но полностью высказать всё, что у тебя на сердце, в этом случае – невозможно. Я, во всяком случае, не могу, приходится мудрить-хитрить. Посмотрите, про театр-то литературы ни у кого не получается в России. Только разве что «Театральный роман» Булгакова. Мемуары, воспоминания, очерки – это пожалуйста, сколько угодно, но с художественной литературой о театре худо.

– Когда я читал ваши очерки о Евгении Лебедеве и Олеге Борисове, я просто физически ощущал, сколько усилий за этими буквами, с каким трудом вы подбираете слова, ищете интонацию…

– Мне очень не хотелось, чтобы это было театроведение, театральная критика, что-то такое абстрактное, специальное. Я хотел рассказать об этих выдающихся актерах по-своему, и было ощущение, будто что-то мне мешает. Лебедева, например, трудно разделить: вот человек, а вот артист. Как об этом написать? А когда писал, скажем, о режиссере Борисе Равенских – мне ничего не мешало, это мой, очень хорошо знакомый мне русский тип со всеми своими кандыбасами, капризный и совестливый, непредсказуемый и порядочный. При всей своей совдепийности это был человек, не работавший на систему, а служивший истине и искусству.

– Сколько я понял, вы довольно долго преподавали в художественных вузах.

– Преподавал и преподаю. Меня в институт Николай Павлович Акимов позвал в шестьдесят восьмом году. Пять лет преподавания в Театральном институте, в институте Репина двадцать лет, потом снова в Театральном, уже пять лет. В общей сложности с перерывами – тридцать лет.

–  Вам нравится преподавать?

– Что значит – нравится? Какая разница – нравится, не нравится. Это не важно вообще. Важно, что у меня получается, что это просто необходимо.

– Вам необходимо?

– Вообще необходимо. Я могу без этого обойтись, мне есть чем в жизни заняться. Я знаю какие-то вещи в профессии, которые нужно передать другим. Сейчас же упадок во всей ремесленной культуре, не только в среде художников. Если ракеты стали падать, оттого, что не могут прибор в соответствии с полярностью установить, о чем вообще можно говорить? Уничтожены целые школы. Если удается выучить нескольких человек, которые станут профессионалами, уже здорово; сохранится профессия, она же может и не сохраниться, вообще может исчезнуть.

– Вы довольны своими учениками?

У меня есть ребята, которые стали и заслуженными художниками России, и заслуженными деятелями искусств. Есть и лауреаты государственных премий, международных наград. Главные художники театра, работают в приличных сильных театрах в Перми, Челябинске, Владимире. В Питере, естественно, работают. Можно только гордиться такими учениками.

– Вы об этом совсем не пишете в книге.

– Это совсем другая тема. Если рассуждать об этом, пришлось бы много писать о себе. А меня больше интересуют люди, которые встретились на моем веку: столяр, который без гвоздя лодку мог сделать; спекулянт антиквариатом художник Бегемотушка; знаменитый клоун Мусин, любимец цирковых и всего Ленинграда, всей страны, дрессировщик медведей Филатов. Ну, и актеры и режиссеры, естественно.

– Что всех этих людей объединяет?

– Они все профессионалы, все преданы своему делу, своей профессии. Не владея ремеслом, в театре, в цирке, ничего не сделаешь.

– Мне показалось, что никого из ваших героев нельзя назвать баловнем судьбы, удачником, окончательным победителем (что бы в это слово ни вкладывать). Каждый из них, будучи выдающимся профессионалом, не реализовал отпущенный ему дар до конца – даже Товстоногов, который ставя свой последний спектакль, был в отчаянии: не получается сделать всё, что хотелось бы…

– Так бывает, что есть и мастерство, и опыт, и характер, но просто не хватает энергии. Ведь чтобы справиться с актерским стадом, нужно быть очень сильным пастухом. Я делал спектакль с Валентином Плучеком, тоже большим режиссером, как и Товстоногов. Это была одна из последних его работ – «Ревизор». Замечательный спектакль должен был получиться, замысел очень интересный. Мы с ним придумали декорации, Плучек ведь сам художник. А спектакль оказался вялый. Плучек уже не мог держать артистов в узде, справляться с этой актерской камарильей, где каждый на себя тянул одеяло в спектакле. Усмирить их, обругать, наконец, – не хватало сил, ему было почти девяносто. Не хватило сил и Товстоногову, когда он делал «На дне», ему было уже за семьдесят, больное сердце, на ногах инфаркт перенёс. Спектакль вышел, вполне профессиональная постановка, но обычного фурора-мурора не было.

– В литературе у вас есть наставники, может быть, даже заочные, у которых вы учились писать?

– У меня не было времени учиться и специально постигать это ремесло. Я всегда много работал, я только с Товстоноговым, повторюсь, сделал тридцать спектаклей. Да и сейчас мне некогда. Мне важно, чтобы театр восстановили, чтобы вам приятно было прийти в него, чтобы вы не плевались потом.

– Над чем вы сейчас работаете как литератор?

– Делаю книгу о композиции, о ее законах. О том, как работает художник театра. Хотел бы закончить до нового года. Также очень хочется собрать книгу о моих путешествиях по стране. Уже опубликовано двенадцать рассказов по этой теме, хотелось бы написать и добавить к ним еще штук пятнадцать и сделать сборник «Россия, кто здесь крайний?».

– В последнее время Вы получили признание как литератор: «Национальный бестселлер», премия Сергея Довлатова, у вас литературный агент в Европе, переводы на главные мировые языки… Вы чувствуете себя своим в литературной среде?

– Я чувствую, что я ловкий щипач. Слямзил у кого-то то, что мне никак не должно принадлежать. Я ведь зарабатываю не этим. Так получилось, простите, ребята.

Вопросы: Сергей Князев