Александр Секацкий. Экология бизнес-среды и ее сюрпризы

Александр Секацкий

Александр Секацкий

Начнем с тезиса, который кажется не просто сомнительным, но даже представляется образцом лицемерия и пустого сотрясения воздуха — по крайней мере, во времена Маркса он выглядел как образец благоглупости. Речь идёт о «социальной ответственности бизнеса», о том, что совокупный работодатель, опираясь на принцип частной собственности и, соответственно, личной предприимчивости, находит ещё и время и ресурс заботы, чтобы обустраивать общество в направлении большей справедливости. Нет, пожалуй, тезиса, который вызывал бы у основоположника больше насмешек, чем этот — ибо капитал и сентиментальность вещи несовместимые. А тот, кто всерьёз поверит в озабоченность капиталиста благополучием своего наемного рабочего, кто даст себя таким образом одурачить, тот человек легковерный, если выражаться максимально мягко. Ни от чего Капитал так не далёк, как от сентиментальной заботливости, ведь Капитал склонен порабощать даже своего верного слугу и избранника – капиталиста, – даже ему капитал не даёт покоя, заставляя вертеться как белка в колесе, а уж по отношению к пролетариату — о чём можно говорить?

Чтобы разделять этот тезис, совсем не обязательно быть марксистом, тут вроде бы достаточно здравого смысла. Но из сказанного вовсе не следует, что капитал не имеет никакой конструктивной роли в обустройстве общества (в приумножении общественного богатства, например); сказанное также не означает, что у идеи социальной ответственности бизнеса нет своих сторонников, –  тех, кто высказывает её при каждом удобном случае.

Но кто они, эти самые сторонники, воспевающие доброту и заботливость распорядителей капитала? На эту тему, опять же, у классиков марксизма-ленинизма написаны целые тома, тут мы сталкиваемся с элементарным проявлением идеологии, то есть, со словесным прикрытием истинных намерений, с производством благопристойной упаковки для самых циничных обстоятельств бытия. Понятно, что найдутся и всегда находились такие капиталисты, которые искренне уверены, что они заботятся о трудящихся. В процессе повторения заклинаний им и вправду удается убедить себя, что они прямо-таки сгибаются под грузом социальной ответственности: что ж, идеология обладает и такими свойствами – тем, кому она выгодна, обеспечивает интоксикацию совести вплоть до образования искренних убеждений.

Что касается конструктивной роли капитала или предпринимательства как движущей силы, то она очевидна, хотя и не имеет никакого отношения к проявлению заботы и ответственности, она описана ещё до Маркса, в том числе и Адамом Смитом. Это известный аттракцион преобразования алчности во благо, частных эгоизмов во всеобщее благоденствие. Особенностью данного аттракциона является как раз то, что всякое добровольное ограничение алчности (например, принципом «а не слишком ли много мне будет»?) приводит лишь к падению совокупной энергетики производства. Иными словами — если бы все частные предприниматели резко бы озаботились вдруг социальной ответственностью (конечно, не на словах, а на деле), общество не только ничего не выгадало бы, но понесло бы огромные потери по всем важнейшим параметрам товарного производства. Говоря заостренно, горе той экономике, в которой частные производители суть недостаточно эгоистичные эгоисты, — и это классический тезис гегелевской диалектики Weltlauf (повседневного хода вещей).

Макс Вебер, как известно, отвергал фетишизм прибавочной стоимости в качестве основополагающего феномена капитализма, но и он не уставал демонстрировать, что одержимость прибылью должна непосредственно конвертироваться в спасение души (прирост капитала как индикатор спасённости), а отнюдь не ограничиваться стремлением поделиться с ближними своими, содействуя тем самым заведомо недостижимой справедливости мира сего. Предприимчивость может быть прекрасно использована обществом путем подбора оптимальных правил игры — налоговых, финансовых, и других инструментов, но не путем ограничения самой предприимчивости, что, как говорится, себе дороже.

Так было. Так было, и это казалось неизменным экономическим законом и Адаму Смиту, и Гегелю, и Марксу. Однако в человеческом проекте нет вечных параметров и всё в истории однажды происходит впервые. И вот совсем недавно и незаметно произошел действительный экологический переворот — началось движение в сторону экологии бизнес-сообщества, уже не являющееся манёвром для отвода глаз. Всмотримся в этот процесс повнимательнее.

К середине ХХ столетия торжество либералов в экономике все ещё было непоколебимым. Противостоящая либерализму обобщённая идея социальной справедливости выдвигала безжалостные обвинения, суть которых была в том, что «служение Мамоне», олицетворенному капиталу, иногда принимающему условно-человеческий облик, неизбежно влечёт за собой угнетение трудящихся, причинение несправедливости тем, кто занят непосредственным трудом. А стало быть, наносится сущностный ущерб для гражданского самочувствия в целом. Там, где свирепствует капитал, он непременно порождает вокруг себя обездоленность. Либералы от экономики, да и сами капиталисты оправдывались вяло (поскольку время пламенных энтузиастов и наивных защитников неограниченного принципа частной собственности вроде Адама Смита прошло), но у них всегда был один железный аргумент: это работает. С точки зрения производительности труда, насыщенности рынка, по всем политэкономическим параметрам успеха, имманентная логика капитала опережает любую социальную справедливость, запряженную в повозку хозяйства. Частная инициатива, встречаясь с сопротивлением вещей, наилучшим образом преодолевает его, доводя скорость оборота вещей и ресурсов до ситуативного максимума. Жрецы Мамоны всегда подразумевали, что негативное неравенство эффективно и незаменимо потому, что так устроена экономика, оно, это неравенство, любезно сердцу Мамоны, щекочет его ноздри, а Мамона — бог капитала, его нравы иные, чем у духа святого… Однако же и законы гравитации мы тоже не выбирали. Примерно так в свернутом виде выглядела аргументация чистых рыночников.

За ней, за этой аргументацией, была историческая правда, достаточно безжалостная — опыт всех социальных экспериментов ХХ столетия. Но в истории не существует вечных истин, и сегодня уже нет эмпирических свидетельств в пользу того, что частная инициатива ускоряет маховик экономики сильнее, чем другие импульсы. Степень авторизации экономических решений упала и продолжает падать, совокупная экономика Европы медленно социализируется, следуя процессу, который Януш Корнаи ещё лет двадцать назад определил как «метастазы социального паразитизма» Примерно в это же время Бодрийар, в своей работе «Символический обмен и смерть», весьма проницательно заметил, что скрытая безработица давно уже сменилась скрытой занятостью, неуклонно и иррационально растущей численностью так называемого персонала, польза которого, мягко говоря, сомнительна. С тех пор «персонал» получил устойчивое имя офисного планктона, а его содержание и разведение стало добровольным мистическим налогом, который неизвестно зачем берут на себя вроде бы вполне жизнеспособные бизнес-структуры.

Однако — и вот что воистину удивительно – переработка ресурсов и дистрибуция вещей при этом не только не останавливается, но даже не очень-то и страдает. Громоздкие, неэффективные по всем привычным параметрам корпорации худо-бедно, но обеспечивают практически то же самое, что обеспечивалось прежде авторизованными экономическими решениями и неустранимыми рисками.

Что же, стало быть, концепция индивидуального предпринимательства лишилась своего главного аргумента? То есть, когда-то, совсем недавно, в приснопамятном СССР экономика, запретившая частную инициативу, потерпела крах. Капитализм скромно торжествовал победу, намекая, что для него всё это было очевидно заранее. Но что, если причиной провала стала всего лишь преждевременность, неготовность инфраструктуры к автономному плаванию? Просто тогда ещё стыковочные узлы производства прибавочной стоимости требовали непременного и самозабвенного человеческого участия. Но вот теперь, по мере того, как участки овеществления, производства вещей, удается поставить (замкнуть) на автопилот, когда задача минимального обеспечения вроде бы спокойно решается без «гримас капитализма», терпимость и снисходительность по отношению к пресловутому персоналу в частных фирмах уже ничем практически не отличается от паразитизма внутри госструктур,- и не пора ли, наконец, отказаться от идеи бизнеса как перманентной войны? Не пора ли объявить вне закона рыцарей чистогана, всегда готовых нарушить равновесие бытия?

Задумаемся над растущей скрытой занятостью, над этим феноменом, так или иначе свойственным всем развитым странам. Что заставляет капиталиста поддерживать лишний персонал, причем подбирать его именно по критериям офисного планктона?

Отчасти, конечно, тут можно усмотреть некоторую выгоду: сохраняемые рабочие места позволяют рассчитывать на госсубсидии и прочие льготы: если что, государство, быть может, не бросит в беде. Но это лишь доля истины. Внимательно всматриваясь в происходящее сейчас на наших глазах и пытаясь определить преобладающую психосоциальную характеристику работника фирмы, будь то во Франции, в Германии, в Швеции или даже в России, мы видим, что эта характеристика имеет мало отношения к тому, что рекомендуют относительно персонала различные бизнес-руководства. «Инициативность», «энергичность», «способность генерировать оригинальные бизнес-идеи» – как бы ни так! Действительной обобщающей характеристикой является «приручённость», или, если использовать один из любимых терминов Ницше, — одомашненность. Всё еще по инерции продолжает звучать любимая поговорка Дэн Сяопина, имеющая аналоги во многих культурах: «мне всё равно какого цвета кошка, мне важно, чтобы она ловила мышей». Но она уже давно не соответствует действительности бизнес сообщества, состоящего из стандартных кошечек одной серой породы. Не то чтобы люди, подобные Генри Форду или Биллу Гейтсу не могли бы сегодня добиться успеха, — только они и могут, — но вот сам их итоговый бонус в виде сверхприбыли, фундаментальной технической инновации или прорыва эффективности выглядит всё более сомнительным. То ли дело власть над одомашненным персоналом с его маленькими, но известными тебе, а значит и подконтрольными страстями! Эта родная экология и в самом деле ближе к телу, и если разобраться, то бог с ней, с эффективностью… Так рассуждает сегодня уже не только топ-менеджер или босс средней руки (для наемных управленцев это, в сущности, естественная идеология), но и ответственный работодатель-собственник.

Соответствующую скрытую перемену преобладающих настроений можно и в самом деле назвать революцией, сопоставимой с промышленной революцией Нового Времени — ведь мы имеем дело с изменением движущих сил и даже с заменой Перводвигателя дистрибуции вещей. Как уже отмечалось, подобная возможность связана с тем, что иметь неэффективную экономику сегодня уже не смертельно. Зато иметь в своем распоряжении коллектив, которым ты можешь манипулировать, — вот что воистину желанно. Прежде всего, место обитания подотчётного планктона нужно сделать экологически чистым, то есть, избавиться от крупных рыб, которые могут цапнуть за руку (ничего, что именно из них вырастают акулы Уолл-стрит, сейчас ведь не те времена). При этом все нехитрые человеческие слабости можно и даже желательно оставить, они будут топливом интриг, и значит, обещают одну из самых увлекательных игр, которую, с позиций метафизики можно назвать сквозной шпионологией мира. В этой игре, есть резидент и его агентура, есть вербовка, внедрение и разоблачение, есть двойные агенты и явки с повинной. И какая интенсивность вовлеченности, какая занятость! Самый что ни на есть полный рабочий день и даже за его пределами: настоящий, востребованный работник продолжает просчитывать варианты и лелеять ту или иную комбинация вплоть до самого засыпания и даже во сне.

Таков идеальный персонал, источник сладчайшего для всякого резидента по жизни, поэтому, вслед за крупными рыбами выдавливаются те, кто думает о другом, предпочитает находиться вне игры. Такие сотрудники, как бы успешно они ни справлялись со своими обязанностями, тоже загрязняют экологию. В результате, после хорошей прополки, остается человеческий аквариум, социальная ячейка нового типа. Работодатель действительно может относиться к ним как к своим домочадцам или домашним животным, при этом открывается ещё простор для авторизации своего присутствия в мире, который в государственных учреждениях при всём возможном самодурстве начальника все-таки ограничен. Здесь же никто не мешает тебе реализовывать любые авторские программы: внедрять астрологию или дианетику, практиковать корпоративные вечеринки или совместные медитации, получать донесения (доносы) и выслушивать исповеди. Ради такого кайфа, ради чего-то воистину сладчайшего, какую-то там эффективность можно и отодвинуть на второй план.

Стало быть, чаемое преображение свершилось: сегодня типичный капиталист действительно перестал гнаться за чистоганом. Есть, конечно, исключения, – например, изредка стартующие с бизнес-орбит баблонавты, прекрасно описанные в рассказе Пелевина. Они выходят в мир очень больших денег, как в открытый космос — и теряют ориентировку, а зачастую и вменяемость. Но ведь это именно исключение, подавляющее большинство прочих держатся за чистую экологию присутствия, они довольствуются обитанием в аквариуме, довольствуются синтетическим заменителем смысла жизни, суперигрой, благодаря которой даже пешка может выйти в ферзи. Но, правда, не в шахматисты, – для этого нужен всё-таки свой бизнес. Чем грозит свершившаяся экономическая революция социальным институтам современного мира, мы ещё в точности не знаем, но картина прояснится в самое ближайшее время.

 Александр Секацкий