Алексей Самойлов. Единственная игра, в которую стоит играть

Андрей Самойлов

Андрей Самойлов

В мае 2014 года в петербургском издательстве «Гуманитарная академия» планируется к выходу книга замечательного петербургского писателя, выдающегося отечественного журналиста, автора одиннадцати книг прозы и сценариев тридцати фильмов Алексея Петровича Самойлова (р. 1936). Книга А. П. Самойлова «Единственная игра, в которую стоит играть» представляет собою сборник мемуарных очерков, литературных портретов, эссе о спорте, литературе, искусстве, жизни, своеобразное the best of за более чем полвека литературной работы. Среди героев книги король футбола Пеле и шахматные монархи Борис Спасский и Михаил Таль, легендарный баскетболист Александр Белов и великие тренеры Вячеслав Платонов и Владимир Кондрашин, легендарные актеры Николай Симонов и Иннокентий Смоктуновский, классики русской литературы ХХ века Василий Аксенов, Андрей Битов, Юрий Трифонов, Иосиф Бродский…

Со многими из героев книги автора связывает многолетнее знакомство и дружба.

Фрагменты книги печатались в газетах «Дело» и «Невское время», журнале «Физкультура и спорт», на портале «Прочтение» и в других изданиях.

Книга издаётся за счёт друзей автора. Просим Вас поддержать Алексея Петровича Самойлова в издании книги. Для этого необходима сумма 143 тысячи рублей.

Книга обязательно выйдет в мае 2014 года вне зависимости от собранной суммы, но при финансовом содействии друзей её рождение пройдёт не так болезненно.

Каждый перечисливший 550 р. на издание книги А. П. Самойлова «Единственная игра, в которую стоит играть», получит в подарок книгу с автографом автора. А каждый, перечисливший 3500 р., будет указан в книге среди тех, без кого этого издания не было бы, а также получит книгу с автографом автора. В Санкт-Петербурге осуществляется курьерская доставка. Доставка в другие города – за счет издательства.

Сбор средств происходит на базе краудфандинговой платформы «Бумстартер».

 

 

Предлагаем читателю фрагмент книги А. П. Самойлова

На сцену нас не тянуло, но театр значил для нас страшно много.

Мое первое театральное потрясение — Николай Симонов в «Живом трупе», первый раз я увидел его еще школьником, семиклассником, когда приезжал на зимних каникулах из Петрозаводска в Ленинград, а всего видел раз четырнадцать. Через много лет я познакомился с ним, когда брал интервью для газеты в петрозаводской гостинице «Северная», случайно упомянул об увиденной недавно в Москве, в Вахтанговском театре «Принцессе Турандот» (возобновлении  спектакля самого Вахтангова), сгорая от стыда, по просьбе  Николая Константиновича, показывал великому артисту, как вахтанговцы это делают, и был вознагражден за все… Симонов признался, что был влюблен в «Турандот» и дважды, зайцем, хоронясь под полками вагона, мотался из Питера в Москву в начале двадцатых годов, а потом сыграл передо мной, единственным зрителем, множество сцен из вахтанговского спектакля — и столько упоения,  веселого озорства было в импровизациях артиста, названного при жизни «великим русским трагиком»…

Как-то я рассказал Иннокентию Михайловичу Смоктуновскому о том, с какой неожиданной стороны открылся мне Симонов, играя-вспоминая «Турандот». И Смоктуновский, только что вернувшийся из Ленинграда, со съемок телевизионной           версии «Моцарта и Сальери», признался, что никогда не предполагал, сколько в Симонове веселья, какая бездна юмора — «о деликатности, такте, доброте уж и не говорю, это все отмечали, кто имел счастье встречаться с Николаем Константиновичем».

Смоктуновский — князь Мышкин — второе мое театральное потрясение. Не только мое, наше: все мы, кто учился и жил в Ленинграде во второй половине пятидесятых, открывали мир в себе и себя в мире с помощью Достоевского, Товстоногова и Смоктуновского. О спектакле БДТ «Идиот» написаны монбланы статей. Тонкому критику Раисе Беньяш в книге «Без грима и в гриме» удалось  зафиксировать «неповторимое в самом летучем и ускользающем из всех искусств — искусстве актера». Анализируя спектакль Товстоногова  она писала: «Безумие Мышкина — это у Смоктуновского заболевание справедливостью. Оказавшись перед необходимостью выбирать между собственным счастьем и справедливостью, он пожертвует счастьем. И никогда — справедливостью».

С Иннокентием Михайловичем я познакомился через Орлушу, который женился на актрисе БДТ и какое-то время жил в одной коммунальной квартире на Московском проспекте с семьей Смоктуновских. К этому времени мы уже окончили университет, разъехались по разным городам, но при первой возможности наведывались в Ленинград и собирались то на Марата у Бубриха , то, по старой памяти, у Рокового на Маклина, то у Орлуши…

Трудно себе представить более непохожих людей, чем Симонов и Смоктуновский. В Симонове ничего лицедейского — он простодушен, скромен до застенчивости, нерасчетлив, размашист, широк, в нем живет, если вспомнить толстовского Федю Протасова, «не свобода, а воля», и эту волю и одиночество художника он оберегает от случайного прикосновения, от непрошенного вторжения, оберегает тем,  что уходя в себя, отмалчивается, проводит часы за мольбертом, за прогулками по набережным Невы… Смоктуновский заслоняется от словословия, бесцеремонности, невежества, всякого «сора» жизни системой тщательно продуманных уловок, уходов, уклонов, нырков.  Он ценит в себе совсем не то, чем восторгаются критики, об этом мы разговариваем иногда во время встреч в Ленинграде и у него дома, на Суворовском бульваре в Москве (он пишет воспоминания, статьи для нашего журнала, и я встречаюсь с ним как редактор с автором). Он не считает себя актером-интуитивистом, чей эмоциональный аппарат от природы настроен на волну чистой, беспримесной правды, актером с поставленным от природы вкусом, актером, чувствующим фальшь кожей — тоже от природы. Его не устраивает подчеркивание — «от природы», ему не нравится, когда пишут о его гениальных прозрениях, догадках, намекая, что он сам не ведает, что творит. Однажды он сказал мне: «Знаете, кто я такой? Я трудяга, не без способностей. А истинный, от Бога, талант  был Павел Луспекаев…»  Гордится  выстроенностью,  продуманностью своих ролей, тем, что контролирует разумом даже самые  невероятные по крутизне  спуски в глубины психики своих героев.  А как он вознегодовал, когда в рукописи книги о себе прочитал, что на войне был недотепистым интеллигентом, неуместно штатским вроде сыгранного им математика Фарбера в фильме «Солдаты». Никогда не видел его на таком градусе возмущения: «Да я вот этими руками…  Да я же в разведке воевал… Да мы же «языков» добывали… Да я  все умею вот этими руками, понимаете? Зачем же меня с моих героев списывать?..»

Эту книгу написала наша общая с артистом знакомая, написала талантливо,  и далеко не все доводы артиста показались мне убедительными, хотя, конечно, судить о том, каким он был на войне, ему сподручнее, чем критику, в этом у меня сомнений нет… Что до остального, жалею, что книга не увидела свет полностью. В одном из напечатанных из нее отрывков о Смоктуновском — Куликове из роммовской картины «9 дней одного года» сказано: «Все сплошная игра. И все правда».

Невероятно сложная материя — душа артиста, душа, рождающая другую душу.  Воистину: все сплошная игра, и все правда. Если, конечно, артист подлинный. Если не щадит себя и живет на сцене «на разрыв аорты».

Как-то в присутствии Смоктуновского гроссмейстер экстра-класса, человек  среднего  возраста, игравший претендентский матч с молодым соперником, пожаловался, что на пятом часу партии доска покрывается туманом и он не может заставить свой мозг работать с прежней точностью. «Странно, — качал головой гроссмейстер, — неужели преждевременная старость? Полная опустошенность, странно…» Когда гроссмейстер ушел, Смоктуновский признался:

— И у меня теперь появляется такое чувство — всё, пустой… Это естественно. Если ты уважал зрителя, любил искусство — ты все отдавал. А «актер актерычи», они, — тут Иннокентий Михайлович промурлыкал густым «фиоритурным» голосом, пародируя «актер актерычей», — долго живут, размеренно.  Все-таки жить жизнью другого человека, даже на время, — страшно тяжело. Черпаешь все из одного источника (он прижал ладонь к груди) и понимаешь вдруг, что все исчерпал.

…В моей жизни были театральные подмостки. В школьной самодеятельности играл Землянику в «Ревизоре», Сатина в «На дне».  Три сезона выходил на сцену Петрозаводского русского театра драмы в спектакле «Губернатор провинции» в роли немецкого мальчика Вальтера. Это была пьеса братьев Тур и Шейнина на современную тему, действие происходило в только что поверженной Германии, в первые месяцы после войны, нас, участников и зрителей спектакля, отделяло от этих событий каких-нибудь два-три года. На меня ходили смотреть весь наш класс и все ребята со двора, чувствовать себя премьером было сладостно, и все же я едва не бросил театр после четвертого, кажется, спектакля. Мой герой и сверстник был сыном ярого нациста, учился в гитлеровской школе, и, когда советский полковник просил Вальтера почитать какие-нибудь стихи, которые они учили в школе, он читал (надо признаться, читал он, то есть я, со всей мыслимой остервенелостью):

 

Мы идем, отбивая шаг.

Пыль Европы у нас под ногами.

Ветер битвы свистит в ушах.

Кровь и ненависть, кровь и пламя!

 

Полковник горестно качал головой, рассказывал Вальтеру про Гёте и Гейне. Немецкий мальчик, оболваненный фашизмом, постепенно открывал совсем другой мир, начинал понимать мрак и ужас недавней жизни.  На это должно было уйти время — месяцы и месяцы в реальной жизни — два действия на сцене.  Но некоторые зрители четвертого спектакля не захотели ждать чудесного преображения волчонка, и стоило мне истерически выкрикнуть в лицо полковнику: «Кровь и ненависть, кровь и пламя!», как с балкона раздались крики: «У, недобиток, Гитлер паршивый…» — и еще похлеще…

Доиграл спектакль я еле-еле, слезы душили, непроизвольно текли по моим  тоном покрытым, припудренным щекам. На следующий день прямо из школы я прибежал в театр, меня трясло от обиды, я чувствовал себя опозоренным навеки,  рыдал в кабинете главрежа и просил снять меня из спектакля, заменить, не выпускать больше на сцену в роли фашистика. Борис Михайлович Филиппов долго успокаивал меня, говорил: чудак-человек, такие крики означают признание, ты, стало быть, здорово вжился в образ, тебе поверили, а твоя репутация ученика четвертого Б 9-й средней школы Петрозаводска, председателя совета отряда, вовсе не пострадала вчера, поскольку на сцене ты не петрозаводский пионер, а сын нашего злейшего врага, воспитанный врагом по образу и подобию…

Я никогда не был и не мог стать хорошим актером и рад, что удержался от соблазна (театр давал мне рекомендацию) поступать в театральный институт и связать свою жизнь с подмостками. Во мне сидел внутренний контролер, он мешал безоглядной вере в предполагаемые обстоятельства,  стреноживал воображение, фантазию, не давал растворяться в чужой жизни.

Ученые лаборатории психологии актерского творчества при Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии, проводившие  экспериментальное исследование актерской одаренности, установили, что высокий рациональный контроль над своим поведением  сильно мешает органичности сценической жизни и является одной из главных причин того, что способности не всегда реализуются в деятельности. Не знаю, были ли у меня какие-то актерские способности, но потребность к перевоплощению, безусловно, была. Однако проклятый контролер, постоянно разъедающая рефлексия, помноженные, как говорят ныне моя дочь и ее сотоварищи, дипломированные психологи, на высокую внутреннюю напряженность и сильную внутреннюю тревожность, развили мучительное чувство — чувство стыда самого себя, большую помеху в любом творчестве, не только сценическом.

У Акутагавы, классика японской литературы, об этом сказано убийственно точно: «Тому, кто хочет писать, стыдиться себя — преступно. В душе, где гнездится такой стыд, никогда не пробьется росток творчества». И еще сказано у Акутагавы: «Только стой крепко на ногах. Ради самого себя. Ради твоих детей. Не обольщайся собой. Но и не принижай себя. И ты воспрянешь».

Не обольщайся собой. И не принижай себя. Возможно ли, следуя этой программе, изгнать из души стыд самого себя?..

И еще один вопрос. Что делать с быстротекущей жизнью, которая становится с каждым прожитым тобой годом все серьезнее, как под грузом лет сохранить веру в подлинность игры, потребность в игре, стремление к игре и способность ей время от времени полностью отдаваться, выходить из нее освеженным и готовым к дальнейшим поискам?..