«Толмач». Дмитрий Губин о грядущих эпидемиях, горящем твороге и петербургском театре

 

8 февраля 2017 года в интеллектуальном кластере «Игры разума» начинается цикл лекций Дмитрия Губина «конвергентная журналистика». Занятия адресованы как начинающим журналистам, так и заслуженным акулам пера и шерханам ротационных машин. На лекциях вы узнаете:

— Почему узкая специализация опасна?

— Сколько нужно зарабатывать, чтобы обеспечить независимость?

— В каких СМИ зарабатывают больше?

— Почему журналисты долго не живут?

— Что такое парадигма и чем она вооружает?

— Как перерабатывать информацию непрерывно?

— Как составить план жизни, включая жизнь после смерти?

Накануне занятий он ответил на ряд других вопросов. Свою жизнь в журналистике Дмитрий Губин называет «упорядочиванием хаоса до индивидуального смысла», и видимо, оттого, его вопросы собеседникам часто столь неожиданны, а собственные высказывания – продуманны, четки и конкретны, «отлиты в граниты», как сказал один его ровесник и тезка.

 

— В 2011 году изданы два сборника вашей публицистики «Налог на Родину» и «Записки брюзги», где вы обстоятельно, подробно, доказательно рассказываете, что всё в стране не так, как как нужно. С момента выхода книг вышло пять лет, с момента написания текстов и того больше – но контекст тот же. В книге «Интервью как «Вишневый сад» — по-прежнему актуальные беседы двадцатилетней давности. Почему в стране столько времени ничего не меняется?

— Потому что страшно широк человек, как говорил один петербуржец, и терпеть может практически бесконечно.

 

— Почему до сих пор всё не рухнуло и что должно произойти, чтобы хоть что-то изменилось?

— Нет оснований полагать прошлое основанием для будущего, но самые успешные преобразования всегда в России проводились сверху. Один из самых очевидных сценариев, когда начнутся реформы – катастрофа, даже не техногенная, как Чернобыль, а, допустим, эпидемия. Сегодня если ребенок попадает в Филатовскую больницу, его родители сталкиваются с тем, что нет даже физраствора. Элементарных лекарств нет, закупки прекращены с февраля. Такого при Брежневе не было. И катастрофой будет не эпидемия ВИЧ, с которым можно жить, а эпидемия гепатитов В и С, с которыми долго не живут. Туберкулез сегодня встречается не только у деклассированных элементов, но и у детей из очень, очень хороших и обеспеченных семей. Такого в нашей стране не было в ХХ веке никогда. Сегодня, когда обдолбанный подросток попадает в больницу, врачи говорят, что у него наверняка «тройка» — гепатит, туберкулез, ВИЧ. И если не дай Бог на нас свалится лихорадка Эбола, вполне может оказаться, что у нас не будет элементарного – одноразовых шприцев, и мы будем принимать гуманитарную помощь, как 25 лет назад. И такое не только в здравоохранении. Сегодняшний хлеб в массе своей есть невозможно. Да, ассортимент расширился многократно, но молочные продукты – гораздо хуже, чем при Брежневе. Представить себе, что творог будет гореть, потому что он разбодяжен пальмовым маслом, было невозможно. Тридцать пять – сорок лет назад пенсионер, получая от 70 до 120 рублей, жил небогато, но пристойно, сейчас на пенсию можно жить едва ли, а если у тебя нет собственного жилья – вообще невозможно.

 

— Почему это всё так?

— Роль личности в истории. Путин нашел в себе силы выйти из соревнования с Западом. Удел первой лиги – принимать вызовы, второй – прозябать, третьей – погибнуть. Мы болтаемся между второй и третьей. Там, где другой продолжал бы биться, Путин смирился с неизбежным.

 

 — Тогда что им движет?

— Ничего кроме инстинкта самосохранения.

 

— Что могло бы стать для нас примером?

— Опыт Давида Яна, основателя компании ABBYY (это система распознавания текстов FineReader, электронные словари Lingvo и т. д.). Он создал на родине в Армении школу «Айб», которая может изменить страну. Чтобы Армения выжила, она должна производить то, что можно передавать по проводам и по воздуху, потому что границы делают экономически бессмысленным любой другой экспорт. Оффшорное программирование? Но тут с Индией Армении трудно тягаться. Детям преподают компьютерную анимацию, дизайн… Армения создает нацию криэйторов. И чтобы создать такую школу, они переломали через колено классическую систему образования. С третьего этажа здания школы на первый идет труба – по которой дети скатываются, как мы когда-то ездили по перилам, за что нас страшно ругали. В школу «Айб» можно прийти в любое время, она работает и по ночам. Ее расписание – это не расписание работы сельпо – до 19 с перерывом на обед. У нас есть учителя, но нет образования.

 

— Когда вы говорите, что театра в Петербурге нет, притом что актеры есть, что вы имеете в виду?

— Театр в Петербурге существует в эстетике брежневского времени. Чтобы оставаться на месте, нужно бежать, чтобы оказаться хоть немного впереди, нужно бежать в два раза быстрее. Этого в театре не происходит. Я видел спектакли Театра на Литейном и чувствовал, насколько дискомфортно актерам, людям, очевидно не без способностей, понимающим, что всё это лажа, участвовать в этих постановках. На постановках в Учебном Театре на Моховой – притом что учебных спектаклей посмотрел в своей жизни тьму — я не увидел ни одного проблеска таланта. Либо они там в Театральной академии принимают за деньги кого угодно, либо к третьему-четвертому курсу у них отбивают все способности. Вернее, думаю, второе.

 

— Почему в Москве не так?

— Театр это как грибница, когда прорастает то тут, то там. В Москве же не один театр. Это «Театр.doc», «Театр-практика», это «Гоголь-центр», это «Электротеатр Станиславского» куда я никак не могу купить билеты, они вечно раскуплены. Когда мне предложили с рук билет во МХАТ на «Идеального мужа» за двадцаточку, я позвонил Даше Мороз: «Даша, помнишь, я говорил, что никогда не буду тебе звонить и клянчить контрамарку? Так вот, я тебя обманул!». То есть в Москве много живых театров. В Москве много людей которые умны и не бедствуют, и могут себе позволить потратить на билет двадцаточку. Или возьмите Большой театр – живой, настоящий, и то, что делает Гергиев в Мариинском. Четыре оркестра Мариинского – это чёс и распродажа. Я по крайней мере раз в год стараюсь ходить на «Пиковую даму», у меня такая гигиеническая процедура. И я в ярости ушел с «Пиковой дамы» в Мариинском, но не предполагал, что в еще большей ярости мне предстоит уйти из Михайловского. Слава Богу, после этого я посмотрел барселонскую постановку с Михаилом Дидыком в роли Германа.

 

— Вслед за Невзоровым вы говорите, что у русской литературы кончился срок годности, и вряд ли девушкам и юношам, обдумывающим житье, стоит обращаться к «Анне Карениной», чтобы понять, как действовать в той или иной ситуации, а лучше читать литературу научно-популярную. И тем не менее, вы много читаете fiction.

— Чего я только ни читаю… Я ведь даже одолел «Пятьдесят оттенков серого» — ничего более несексуального не знаю, никакой бром в чае не сравнится. Только что закончил «Шантарама», очень высоко ценю Улицкую. Я до сих могу продолжить любую цитату из Мандельштама, хотя ничего не имею против стихов Веры Полозковой и Быкова. Я очень любил Сэлинджера, но перечитывать боюсь. Я попробовал вновь прочесть «Фиесту» Хемингуэя — какая это, оказывается, напыщенная, плохо сделанная вещь. Бывает, что музыка, так восхищавшая тебя в юности, позже оказывается просто набором звуков.

 

— Вы с равной компетентностью рассуждаете о положении в здравоохранении, новациях в образовании, науч-попе и музыкальном театре. Кем вы себя считаете по преимуществу? В какой сфере вы считаете себя твердым специалистом?

— Я толмач. Я из тех людей, что могут за три минуты разъяснить кому угодно общую и специальную теории относительности. Какие могут быть твердые знания у переводчика, кроме знания теории и практики перевода?