Рассказ Дмитрия Миропольского «Колупаев in Rock»

Предлагаем вниманию читателя рассказ петербургского прозаика Дмитрия Миропольского, опубликованный в сборнике «Красная Стрела» (составлен журналом «Сноб». М.: АСТ, 2012)

Колупаев in Rock

Гуманитарий Колупаев к жизни был приспособлен плохо.

Казалось бы, всего делов-то – два хайвея! По тридцать пятому на юг до Альберт-Ли, на большой развязке уйти направо – и дальше гнать по девяностому строго на запад. Два идеальных шоссе под прямым углом. Какие проблемы?

Колупаев держал путь вслед за солнцем, навстречу мечте…

…хотя совсем недавно даже подумать не мог о том, чтобы колесить по Штатам, выехав на новеньком «бьюике» из города Сент-Пол, Миннесота. Годы жизни приземлили фантазию Колупаева, который безвылазно обретался в Санкт-Петербурге, Россия.

Стартовал Колупаев ни свет, ни заря. Себе стыдливо врал, что хочет выскочить на трассу до утренних пробок, а на самом деле сорвался пораньше от страха. За ночь Колупаева совсем извели мысли про чужую страну, грозную полицию, дорогущую машину… Он почти не спал и пустился в дальний путь голодным: в глотку ничего не лезло.

На хайвее страдания продолжились. Колупаев мучился пустым желудком, потел в шерстяном пиджаке, тащился в правом ряду, тупил перед указателями и с трудом отгонял подлую мыслишку – в первом же подходящем месте припарковать «бьюик», вернуться на автобусе, а затею с поездкой выбросить из головы.

Гуманитария Колупаева исцелила онегинская строфа. Любимый Бродский успокоил размеренным пушкинско-блоковским ритмом:

Начнём, благословясь. Апрель,

всё тает, набухают злаки.

Кругом шерифы, кадиллаки,

Америка а-натюрель.

Как ни щипли себя и как

ни дёргай поредевший волос,

звёзд комбинация и полос

над банком убеждает зрак,

что это – явь. И наяву,

почти привыкнув к перемене,

я бóтаю на местной фене,

вожу автомобиль, живу.

Колупаев ухватился за Бродского, как за соломинку: тот ведь тоже попал в Штаты, как кур в óщип. Просто будущий нобелевский лауреат маскировал свой страх грубоватой иронией…

…да и то правда: чего здесь бояться? Ну, Америка. Ну, шерифы-кадиллаки, и что?

Во-первых, Колупаев за рулём не новичок. В начале девяностых пробавлялся извозом и сутками не вылезал из лохматой «копейки», чтобы как-то прокормить себя и маму.

Во-вторых, в бытность его хреновым таксистом – за поцарапанный старый «линкольн» бандиты квартиру отнимали для начала разговора. А здесь и новый «кадиллак» без боязни тюкнуть можно.

В-третьих, перемена России на Америку – то хорошее, к которому привыкаешь быстро. А бóтать на местной фене, как изящно выразился поэт, Колупаев умел получше многих здешних, чем и гордился.

Так значит, начнём, благословясь?

Не останавливая машину, Колупаев выпростался из отсыревшего пиджака и скинул его на соседнее сиденье. Зашвырнул через плечо сорванный галстук, расстегнул воротник рубашки и с удовольствием глубоко вдохнул. Отрегулировал спинку кресла и джойстиком подстроил зеркала. Включил радио, нашёл рокерский канал – и под старый добрый Deep Purple придавил акселератор, перестраиваясь левее.

В ресторан, что случился по пути, Колупаев зашёл уже другим человеком. Напускная вальяжность и безукоризненный английский – не американский, а именно английский! – на котором он изъяснялся, привлекли внимание почти журнальной Мисс Апрель за соседним столиком. Колупаев заставил себя отвести взгляд от её апрелестей: он же чопорный британец, а не искатель пошлых приключений…

Оставаясь в образе, Колупаев неспешно компенсировал пропущенный завтрак обильным обедом. Удостоил официантку щедрых чаевых и цветистой благодарности в духе Чосера. А переезжая в соседний штат, заплатил дорожному турникету кредиткой – с таким видом, будто милостыню подал.

Постепенно Колупаев осмелел до того, что решил взглянуть на излучину Миссури в стороне от маршрута. Ничего не смысля в автомобильных навигаторах и с трудом разбирая карту, он смело съехал с трассы. Пофотографировал, купил каких-то сувениров, неожиданно легко вернулся на девяностую. Потом съехал ещё раз, и ещё…

Гуманитарий Колупаев расслабился и забыл, что он топографический кретин. Притупилась бдительность, воспитанная перенаселённой ленинградской коммуналкой с окнами во двор-колодец. Кредитка исправно отпирала турникеты. Наличные обеспечивали придорожными радостями. Идеальный асфальт стелился под колёса. С началом сумерек на хайвее включили подсветку…

…и тут рехнувшийся Колупаев снова ушёл с трассы. Сказка продолжалась, а на карте мерещился более интересный путь.

Колупаев не потерял веру в чудо, когда в обступившей мгле перестал понимать, где находится, и наобум колесил по пустым просёлочным дорогам. Он продолжал надеяться, даже когда индикатор топлива замигал и показал ноль: американские тачки поднимают панику загодя. Ещё сколько-то «бьюик» тянул на пустом бензобаке, но хорошее не бывает вечным.

Вчера испуганный Колупаев детально продумал маршрут. Сегодня храбро свернул, не доезжая намеченной заправки. В том, что посреди Америки всегда найдётся бензин, сомнений не было. А зря.

Для порядка Колупаев ещё пару раз покрутил зажигание. Под капотом щёлкало, двигатель молчал. Чудеса кончились. Наверное, стоило поберечь аккумулятор и выключить фары… хотя зачем?

Колупаев тяжко вздохнул, распахнул дверь машины и выставил ноги на землю. Снаружи потянуло промозглым холодком и полынной горечью. Приёмник издевательски напевал про тёплый запах мексиканских шишек, манящий в отель «Калифорния». Колупаев сердитым тычком оборвал песню и закурил.

Енот позвонил только раз, ещё рано утром, и спросонья лениво тянул слова. Придушенный галстуком Колупаев попытался изобразить бодрого туриста, опротивел сам себе и на вопрос Енота, что он видит сию секунду, зло выдал из Бродского – мол, за окошком кипарис красуется, как хер, стоймя. Добавил со смаком ещё пяток матерных строф, но в итоге не эпатировал, а рассмешил… Потом продолжил как раз про Америку а-натюрель… Стоп-стоп-стоп! Выходит, это Енот его в чувство привёл болтовнёй своей провокаторской?!

Точно. Мобильник лежал в кармане пиджака, к громкой связи подключился без спроса и на звонок тоже ответил автоматически. Колупаев такой самостоятельностью возмутился, а пока нашаривал телефон – понял вдруг, что никто не мешает снять пиджак и отрегулировать сиденье. Потом отвлёкся на стихи, стал рулить машинально, и от привычных движений страх ушёл…

Хорошим психологом оказался Енот. Звонить ему и жаловаться совсем не хотелось. Но что поделаешь? Колупаев опять вздохнул, щелчком отправил окурок в темноту и достал мобильник.

Связи не было.

Колупаев понажимал на кнопки, вышел из машины, покрутил трубку так-сяк и повертелся сам, даже выключил аппарат и снова включил – никакого толку.

Сперва машина умерла, теперь телефон… Колупаев плюхнулся на водительское сиденье и с тоской взглянул на карту штата Южная Дакота.

Дакота, Дакота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого…

Шуткой поделиться не с кем. В карте не разобраться. Кругом безлюдная прерия Великих Равнин и весенний зябкий мрак. Где хоть какое-то жильё – непонятно, а до родного дома – десять тысяч вёрст. Или миль. Или километров. Гуманитарий Колупаев не дружил с цифрами.

В такой ситуации любой нормальный американец разложил бы в салоне сиденья и завалился спать. Ленинградец из Петербурга погасил фары; дождался, пока глаза привыкнут к темноте, а потом закрыл машину и пошёл в ту сторону, куда ехал.

Это судьба, говорил себе Колупаев, подсвечивая телефоном дорогу. Всё не просто так. И Енот объявился не случайно, и вообще…

Минувшей зимой Колупаев получил приглашение на вечер встречи выпускников школы, и в кои-то веки клюнул на дурную сентиментальщину про эстафету поколений.

Концерт самодеятельности, по счастью, оказался не слишком долгим. Школьный буфет втихаря торговал дешёвым коньяком и водкой. Колупаев обычно пил мало и редко, но здесь не устоял.

Радиотрансляция сипела ностальгическими хитами. Вдоль стены выцветшим приветом из прошлого тянулся транспарант: «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у неё – наша задача. Иван Мичурин».

Захмелевший Колупаев предложил поменять отстойную цитату на что-нибудь действительно литературно-съедобное, вроде: «А подать сюда Землянику! Николай Гоголь». Увядающие одноклассницы деликатно смеялись. Колупаев расточал им комплименты, хотя многих узнал не сразу…

…а с первыми звуками пёпловского Child in Time вдруг появился Енот и стукнул об исцарапанную столешницу донышком бутылки хорошего виски.

Потом они с Колупаевым отбились от поддатых тёток, облепивших неотразимого Енота, и укатили вдвоём в гостиницу «Астория». Разговор у них вышел мужской – в духе Джека Лондона, Ремарка или Хемингуэя. Пили тоже сурово, под стать классикам. Начали в школе, продолжили в баре «Астории». Вспоминали то, что музыкой навеяло.

В старших классах Енот занялся фарцовкой. На «галёре» Гостиного двора толкал джинсы, бадлоны, жвачку, сигареты, журналы стыдные… Отдельной статьёй – не в смысле уголовного кодекса, а в смысле особенного отношения – шли пластинки.

Колупаев жил вдвоём с мамой и дисков буржуйских позволить себе не мог, но хард-энд-хеви знал вдоль и поперёк. А ещё гуманитарий Колупаев здорово рубил в английском. И на хорошей вертушке у Енота слушал фирменный винил – в обмен на переводы песен.

За товаром Енот обычно ездил рано утром. Перед началом занятий оставлял набитую сумку у Колупаева, который жил в коммуналке недалеко от школы, а после уроков забирал драгоценный груз и отправлялся на промысел. Бывало, часть вещей хранилась у Колупаева день-другой.

Симбиоз на грани дружбы рухнул из-за диска Deep Purple in Rock. Енот утверждал, что принёс пластинку новёхонькой, а через пару дней обнаружил повреждённый конверт. Колупаев божился, что ничего в сумке не трогал, но Енота понесло.

Суперхитом на пластинке была Child in Time. Раньше Колупаев перевёл Еноту: это песня про лузера, которым может оказаться каждый. Теперь Енот, поводя могучими плечами, с высоты своего роста доходчиво разъяснил, кто из них лузер и на ком повис долг размером в половину зарплаты мамы Колупаева.

Деньги Колупаев вернул, а диск остался у него. Конверт украшало изображение знаменитой скалы Рашмор. Высеченные в ней двадцатиметровые лики американских президентов художник подменил музыкантскими физиономиями с двусмысленной надписью Deep Purple in Rock.

С тех пор Колупаев с Енотом не общались тридцать лет – до встречи в школьном буфете, где под надрыв Child in Time и бульканье виски Енот сознался: его тогда барыги подставили с товаром, а он перевёл стрелки на Колупаева.

За стойкой пятизвёздного бара Енот продолжал повторять невесть откуда взявшееся mea culpa, ударяя себя в широкую грудь. В пьяном великодушии Колупаев прощал Енота, но тот каялся снова…

…и вдруг просветлел лицом, и даже как будто протрезвел: у него появилась идея!

Значит, так. В Штатах у Енота хороший бизнес. В Ленинграде – то есть, конечно, в Петербурге – он бывает по делам, а вообще уже двадцать лет как за океан перебрался. Живёт в городе Сент-Пол, это столица Миннесоты. Скала Рашмор – в соседнем штате. Не ближний свет, но по хайвею – за милую душу.

Решено: Колупаев отправляется в путешествие. Енот берёт на себя всё: визу, перелёт, проживание, питание… Машина тоже с него – ведь права у Колупаева есть? Отлично! Америка – страна автомобилистов, по ней надо ездить, а Енот как раз купил новый «бьюик».

День прилёта, три дня на акклиматизацию, день – добраться до скалы Рашмор, денёк там в национальном парке погулять, день пути назад, ещё два дня развлечений – и обратно в Россию. Всего десять дней, которые не потрясут мир, зато искупят старинную вину Енота и успокоят муки совести: всё же полтинник не за горами, о душе пора подумать!

Назавтра череп гуманитария Колупаева изнутри царапал раскалённый дикобраз в обнимку с цитатой из словаря Даля: не всякому Савелью весёлое похмелье – не жаль молодца битого, жаль перебравшего. Енот заехал попрощаться, оставил ящик «Будвайзера» для поправки здоровья и улетел. Однако алкогольный эксцесс получил продолжение: вопреки пророчеству Экклезиаста, жизнь уже не вернулась на круги своя.

Какие-то люди водили Колупаева за руку по инстанциям, оформляли документы, улыбались и не брали денег. Впервые что-то хорошее в жизни происходило само, без усилий с его стороны. Енот методично и последовательно приближал Сент-Пол к Санкт-Петербургу.

Из российского города святого Петра в американский город святого Павла гуманитария Колупаева отправили в апреле. Закончились формальности – начались испытания.

Угрюмая толчея на предполётном досмотре. Массовый стриптиз перед рамкой металлодетектора. Обувной фетишизм рентгеновского сканера. Иррациональный стыд собственных носков рядом с французским педикюром соседки, просвечивающим сквозь лайкру. Косые взгляды таможенников на древний кипятильник с пожелтевшим белым проводом. Конфискация початой бутылки морса и сточенного перочинного ножика со штампом «40 копеек» на рукоятке.

Клаустрофобия в давке накопителей воздушных ворот родной страны. Агорафобия в циклопических американских аэропортах, кишащих пассажирами. Аэрофобия на борту «боингов». Суетливая паника стыковок между рейсами.

Больше полусуток над облаками: перелёт из Петербурга в Москву, оттуда в Нью-Йорк и дальше в Миннеаполис. Встреча с Енотом, трансфер на злополучном «бьюике» в Сент-Пол. Викторианская роскошь отеля, полуобморочная эйфория за ужином и провал в долгий сон без сновидений.

Утром Енот явился в номер без звонка, силой вытолкал Колупаева на завтрак, а дальше – привет Джулии Робертс! – потащил по магазинам. Если ты в таком виде даже к уличной проститутке подойдёшь, говорил Енот, она сделает вид, что ждёт автобус. Колупаев смирился и безропотно позволил одеть себя с головы до ног. Старое барахло Енот выбросил. Вместе с кипятильником.

Американская семья Енота умилила Колупаева. Его вообще умиляли чужие семьи – за неимением своей: короткий брак не оставил ни детей, ни приятных воспоминаний, а мама умерла несколько лет назад.

Погуляли. Сент-Пол понравился европейской архитектурой и спокойными тихими улицами. Миннеаполис, лежащий на другом берегу Миссисипи, впечатлил зеркальными фасадами небоскрёбов и застеклёнными пешеходными мостами-скайвеями, по которым часа за два удалось обойти весь даунтаун, ни разу не спустившись на землю.

А ещё через день Колупаева прорвало. На хрена ты мне всё это показываешь, кричал он Еноту после нескольких коктейлей. Незачем выходить из комнаты, куда ты вернёшься вечером. Нет ничего интересней стены и стула, если разглядывать их, лёжа на узком старом диване.

Год за годом Колупаев постепенно сливался лицом с обоями квартиры, пропитанной запахами капусты и лыжной мази. Переводил на английский и с английского, толмачил ещё на паре языков, преподавал тупым студентам и репетиторствовал с безнадёжными абитуриентами. Пробовал писать; его не печатали. Словом, всё суета и томление духа, как сказано у Экклезиаста. И дни наши – скорби, и труды наши – беспокойство, и даже ночью сердце наше не знает покоя.

Если не нравится – всегда можно выскочить, пожал плечами Енот. Колупаев спросил: из окошка? Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой, как у Саши Чёрного? Можно и так, согласился Енот. А можно по-мичурински – не ждать милостей от природы, а брать.

Когда берёшь – потом отдавать надо, усмехнулся Колупаев. Енот возразил: нормальное дело, весь мир живёт в долг – от рядовых граждан до целых стран.

Представь себе, сказал Енот, что в маленький городок приезжает богатый турист. Ходит по гостинице и выбирает себе номер, а хозяину оставляет в залог стодолларовую купюру. Тот несёт её лавочнику, которому должен за продукты. Лавочник передаёт бумажку автослесарю в уплату за ремонт машины. Слесарь вручает сто баксов юристу за консультацию. Юрист расплачивается с проституткой, которая обслуживала его в долг, а она отдаёт сотню хозяину гостиницы за комнату, где принимала клиентов. Тут возвращается турист. Ему не понравились номера, и он забирает купюру назад. Деньги целы, но горожане друг с другом в расчёте. Жизнь продолжается.

Я был твоим должником тридцать лет, напирал Енот, пришло время собирать камни. Суета сует, и всё – суета, упрямился Колупаев. Какого же тебе тогда рожна, спросил Енот.

Когда Бродского выперли из России, сказал Колупаев, он попал в Анн-Арбор, штат Мичиган. На контрасте огромного бурлящего Ленинграда с летаргической американской глубинкой случился шок:

Здесь снится вам не женщина в трико,

а собственный ваш адрес на конверте.

Здесь утром, видя скисшим молоко,

молочник узнаёт о вашей смерти.

Вот она, мечта Колупаева. Забиться в глушь, и вдали от суеты спокойно ждать молочника – который однажды оставит у его порога бутылочку, а сутки спустя заметит, что молоко в ней прокисло нетронутым. Енот предположил: удавиться всё-таки веселее. На том и расстались.

Следующий день был будним, и Енот заехал в отель после ланча. Привёз наличные в мелких купюрах, на американский манер свёрнутых в увесистый рулончик; представительскую кредитку, мобильный телефон и ключи от «бьюика» с блестящим фирменным брелоком. Енот вручил Колупаеву карту – изучать несложный маршрут с поправкой на топографический кретинизм, – пожалел, что не может составить компанию, дал несколько дельных советов и отбыл в офис.

Уверенность Колупаева улетучилась раньше, чем растаял запах новомодного одеколона Енота. Колупаев начал нервничать, пытался отвлечься телевизором, заставлял себя настроиться на поездку, делал пометки в карте, к вечеру запсиховал, полночи ворочался без сна, на рассвете сел за руль…

…и плёлся теперь пешком в темноте сквозь прерию Дакоты – нимало не представляя себе, где находится и в какую сторону держит путь.

Quo vadis, камо грядеши… Куда идёшь, гуманитарий Колупаев? Дай ответ! Не даёт ответа. Только вздрагивает от шелеста совиных крыльев и бормочет под нос.

Дакота, Дакота, перейди на Федота…

Шерстяной пиджак с поднятым воротником заменил Колупаеву пальто. Новые туфли напомнили о кокетстве Довлатова: мол, каждый раз, когда покупаю ботинки – думаю, не в них ли меня будут хоронить. Енот не поскупился на обувку, явно сделанную для жизни и удобную почти как домашние тапочки. Но даже в такой экипировке марш-бросок слишком затянулся.

Чудесное пробуждение прерии на рассвете не тронуло гуманитария Колупаева: с устатку было ему не до восторгов лесковского очарованного странника. То ли дело некрасовские мужики! Они, заспоривши – кому живётся весело, вольготно на Руси, – случайно отошли вёрст тридцать. Интересно, а он сколько проковылял за ночь?

Утреннее солнце начинало припекать. Колупаев снял пиджак и перекинул через плечо. Впереди сквозь лёгкое марево показались крыши домов, а пыльный щит у дороги сообщил, куда принесли Колупаева натруженные ноги.

Rock.

В другое время гуманитарий Колупаев непременно вспомнил бы Стивена Кинга и его рассказ про городок, населённый умершими музыкантами. А может, посмаковал бы образ – себя, пешком входящего в хард-энд-хеви. Или развлёкся бы шуткой о том, что на щите написан глагол: тряхни, мол, стариной! Но сейчас ни литературные ассоциации, ни прочие игривые мысли Колупаева не посетили. Он действительно выбился из сил.

Дорога незаметно сделалась улицей. Пирамиды старых покрышек издалека выдавали автомастерскую. В её душном бетонном нутре седой негр-механик, похожий на Моргана Фримена, валялся на замасленном драном диване и азартно воевал с игровой приставкой.

Колупаев поздоровался. Механик, не отрываясь от игры, едва кивнул. Колупаев позвенел ключами от машины и сказал про бензин. Вызывай эвакуатор, чувак, по-прежнему не глядя посоветовал Фримен под грохот виртуальных пулемётов. Колупаев раздражённо предложил хотя бы посмотреть на него. Механик с досадой нажал кнопку паузы, сел на диване, подцепил с пола банку пива, сделал несколько хороших глотков и произнёс речь.

Незачем на тебя смотреть, чувак. Во-первых, я сейчас на последнем уровне. Во-вторых, я недостаточно хорош для «бьюика» – негр кивнул на приметный брелок с геральдическими щитами в руках Колупаева. И последнее – ты не первый. Бак обсох – считай, накрылся топливный насос. Звони и вызывай эвакуатор, чувак.

Пристыженный Колупаев посетовал на мобильник. Они здесь не работают, ухмыльнулся Фримен. Колупаев спросил – почему. А зачем, переспросил механик, затяжным глотком прикончил пиво, снова завалился на диван и взял в руки приставку. До полудня везде закрыто, но телефон есть в гостинице, добавил он сквозь длинную пулемётную очередь.

Главная улица, по которой брёл Колупаев, ничем не отличалась от главной улицы любого другого скромного городка, гордящегося присутствием на карте. Кино, салуны и кафе со шторами; орёл, распластавший крылья на кирпичном фасаде банка, и неприметная церковь рядом с почтой… Шаблон, увековеченный Бродским в Мичигане, вполне сгодился для Южной Дакоты.

Колупаев заметно хромал. Его провожали взглядами редкие блёклые старики.

Гостиница впечатлила Колупаева неожиданной вывеской «Астория» и богатыми формами вышедшей навстречу мексиканки. При некоторой фантазии можно было обнаружить её сходство с Дженнифер Лопес. Из последних сил Колупаев расправил плечи и галантно придержал дверь. Женщина проплыла мимо, невзначай задев его крутым бедром, и обдала густой волной сладкого цветочного запаха.

Стойку регистрации в холле заменяло большое потёртое бюро. Хозяином оказался старик в роговых очках. Его тевтонский профиль и шерстяная жилетка поверх белой рубахи объясняли название гостиницы и виды Альп в рамочках по стенам. Очкарик безмолвно выслушал Колупаева и поставил на бюро архаичный дисковый телефон с перекрученным проводом.

Мобильный у Енота не отвечал. Колупаев дозвонился до секретарши и просил связать его с Енотом при первой возможности. Приличный автосервис в округе удалось найти не сразу. Эвакуатора придётся ждать, сказала диспетчер. Сколько? Три часа, четыре… сколько надо. Пока кто-нибудь из шофёров не освободится, не съездит и не разыщет брошенную машину.

На вас больно смотреть, пожалел Колупаева старик. Ступайте наверх, выберите комнату и прилягте.

Каждая ступенька давалась с трудом. Колупаев уже не чуял под собой ног: надорванные мышцы отказывались повиноваться. На втором этаже он толкнул ближайшую дверь и ввалился в маленький номер.

Почти всю комнату занимала кровать. Одеяло и простыни были скомканы, одна подушка валялась на полу. В нос ударило амбре – приторный парфюм местной Дженнифер Лопес пополам с вонью окурков, скрюченных в пепельнице на прикроватной тумбочке. Под подошвой хрустнула растерзанная обёртка от презерватива.

Телефон трезвонил долго. Охающий Колупаев ссыпался по лестнице, но в трубке услышал только унылый гудок. Не имея привычки сквернословить, он произнёс малый шлюпочный загиб как заклинание.

Витиеватая матерная тирада на чистейшем русском языке вызвала появление тевтонца. Колупаев сказал ему, что сам покараулит у телефона. Снова ползти на второй этаж было невмоготу – как не было ни желания, ни сил выяснять, кто звонил: Енот или эвакуатор. Перезвонят, успокоил себя Колупаев, рухнул в ближайшее кресло и отключился.

Он стал приходить в себя к началу сумерек. Болели стоптанные ноги, от неловкой позы ныла поясница, но Колупаев улыбался. Впервые за много дней он увидел сон. Снилось что-то непривычно хорошее. Видение ускользало, и Колупаев снова зажмурил глаза, силясь его вернуть.

Зазвонил телефон. Колупаев схватил трубку. Енот недолго слушал рассказ о злоключениях и оборвал его простым вопросом: ты остаёшься? В каком смысле, не понял Колупаев. Это же городок твоей мечты, пояснил Енот. Никакой суеты, да особо и некому суетиться. Во всей Южной Дакоте народу живёт раз в десять меньше, чем в одном Питере. И городков таких – сколько хочешь. Этот не лучше и не хуже любого другого. Какая разница, где ждать своего молочника? В общем, решай, а с «бьюиком» я разберусь, сказал Енот и повесил трубку.

Прихлёбывая из кружки жидкий американо, на который расщедрился очкастый тевтонец, Колупаев похромал курить на свежий воздух. Приехали, значит. Как в метро: поезд дальше не пойдёт, просьба освободить вагоны. А что, Енот снова прав. Мечтал – получи. Кто здесь будет искать беглого туриста, а главное – зачем? Живёт себе человек, никому не мешает, и ладно.

Прокормиться Колупаев сумеет: много ли надо тому, кто приговорил себя к тихому угасанию? Кормёжка фаст-фуд. Одежда секонд-хенд. Изредка – вонючий гостиничный номер с одной на всех толстозадницей. Впрочем, без неё вполне можно обойтись. Дома Колупаев сливался с обоями, тут сольётся с застиранными рубашками местных стариков.

Быстро густели синие сумерки. Вдоль пустой улицы зажглись фонари. К «Астории» подкатил эвакуатор с «бьюиком» на платформе. Из кабины грузно выбрался громадный индеец, точь-в-точь вождь Бромден в «Полёте над кукушкиным гнездом». Размял затёкшую спину и принялся мастерить самокрутку толщиной в руку Колупаева.

Наверное, не стоило бросать машину посреди прерии, для порядка спросил Колупаев. У дакота есть старая мудрость, отозвался Бромден: если ты заметил, что скачешь на дохлой лошади, лучше всего – соскочить.

Мёртвый блик луны в слепой глазнице окна через дорогу снова напомнил Колупаеву слова Экклезиаста. Когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно… ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы.

Всё так, думал Колупаев. Скоро руки-ноги ослабнут, зубы выпадут, зрение начнёт сдавать, а там и до вечного дома недолго. Разве что плакальщиц не будет – некому по нём плакать. И не вспомнит никто Колупаева, потому что ничего достойного памяти не сделал он за свои без малого пятьдесят лет. Зря небо коптил. Ждал милостей от природы – и ни разу даже не попытался взять их, как учил полинявший Мичурин в школьной столовой.

Никто не вспомнит Колупаева. Да и ему толком вспоминать нечего…

…кроме вчерашнего дня, проведённого за рулём хорошей машины, на хорошей дороге, с хорошими деньгами в кармане. Кроме вальяжной посиделки в ресторане и призывных взглядов секс-бомбы за соседним столиком. Кроме упоительного чувства полной свободы, которого Колупаев не испытывал с далёкого детства.

Вот почему он проснулся с улыбкой!

Хотя можно было и не просыпаться, потому как жизнь кончилась. Вернее, она ещё теплится – тлеет в потёмках огоньком индейской самокрутки. Но сейчас Бромден докурит и уедет, а Колупаеву только и останется, что улыбаться во сне. Ведь наяву не будет уже ничего, кроме безликого городка с безликим растительным существованием. Кроме покоя до скончания дней – ничего и никогда.

Никогда…

Я соскочил с дохлой лошади, весело сообщил Колупаев полусонному Еноту через пару часов, стоя в телефонной будке на заправке возле хайвея. Теперь всё пойдёт по-новому. Как там у Фауста? Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой!

Сколько ты выпил, спросил Енот. Нисколько, ответил Колупаев. Просто Бродский был прав. Сны переменить логично, переменивши материк. Я переменил сны. Столько лет верхом на дохлой кляче… Хватит!

А как же молочник и прокисшее молоко, спросил Енот. Ведь всё кругом – одна сплошная суета, жизнь – дерьмо, на работе тоска, и даже ночью покоя нет. Вроде так сказано у твоего Экклезиаста?

Так, да не так, подхватил Колупаев. Мы, когда читаем, видим то, что хотим увидеть. Ищем себе оправдание. Поэтому и доходило до меня раньше только про скорбь и томление духа. Но Экклезиаст ведь и совсем другое говорил. Нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими. Потому что это – доля его; ибо кто приведёт его посмотреть на то, что будет после него?

Сто раз читал, сказал Колупаев, и только сейчас понял: пока живёшь – наслаждаться надо, а не смерти ждать! Суета – это нормально. Даже детям неоткуда взяться, если бы люди не ёрзали. В общем, сказал Колупаев, я дело хочу делать. С удовольствием. У тебя получается, у других получается – и у меня должно получиться.

Трубка легла на рычаг. Индеец уже заправил грузовик и подкатил ближе. Колупаев кряхтя полез в кабину. Надо было поспешать. Два дня – как корова языком, а ему предстояло добраться-таки до скалы Рашмор и успеть перед отправкой в Россию крепко потолковать с Енотом.

Гуманитарий Колупаев возвращался к людям.

Молочник подождёт.