Денис Мацуев: Ни одна женщина не заменит мне сцену!

Денис Мацуев

 

30 мая в БКЗ «Октябрьский» состоится концерт Дениса Мацуева «Джаз в кругу друзей». Накануне концерта знаменитый пианист рассказал, сколько на самом деле у него друзей, почему он более за «Спартак», как отдает долги, и почему не может себя назвать джазменом.

 

– 30 мая состоится ваш джазовый концерт в Большом концертном зале «Октябрьский»…

– Это не джазовый концерт в точном смысле. Это скорее наше посвящение этому великому искусству, приношение ему, если угодно. По отношению к джазу кое у кого присутствует элемент несерьезности. До сих пор существует стереотип, что, мол, классическая музыка это ого-го, а джаз – это так, какие-то клубы… Я хотел бы подчеркнуть, что джаз стоит на той же высокой ступени, что и классика. Этому нужно так же преданно и фанатично отдаваться, как и классике, если ты этим занимаешься. Но я никогда не назову себя джазменом. Я влюблён в это искусство, я обожаю его. В моем доме всегда звучала джазовая музыка. Папа мой – музыкальный педагог и композитор, вот его можно назвать джазовым музыкантом. Ты джазмен, если у тебя это в крови… Если у тебя есть так называемый грув, то есть умение «качать» ритм, играть его более насыщенно в сравнении с оригиналом, если ты умеешь свинговать, то есть играть одну ноту длиннее, другую короче…  Джазу, на мой взгляд, научить невозможно, можно только дать какие-то основы, но только в тебе самом в один прекрасный день должны проснуться какие-то «рецепторы», и ты поймешь, можешь ли ты играть джаз. Это ведь больше и шире, чем просто музыкальное направление, это состояние души и стиль жизни. Джаз может проявиться и в каком-то поступке, в озарении, в житейской импровизации… Джазу есть место и в классической музыке: я имею в виду импровизацию без изменения нот. Импровизация в классической музыке – это основная причина моего появления на сцене. Если дирижер обладает чувством предвидения, предвосхищения – это дорогого стоит. Ради таких моментов я выхожу на сцену. Мне посчастливилось работать с великими импровизаторами в классической музыке – Гергиевым, Темиркановым, Янсонсом и многими другими. Не скрою, я импровизирую с детства. Умею держать «квадрат», умею свинговать. Но наш концерт 30 мая – это джаз классическими руками, скажем так, импровизации на классические темы.

 

– Тем не менее, этот концерт с вами играют самые настоящие джазмены.

– Да, Андрей Иванов (контрабас) и Александр Зингер (ударные) подлинные джазовые исполнители, которые могут играть в любом стиле и направлении, в том числе классические произведения. Я помню, как блестяще Андрей Иванов играл «Квинтет» Шуберта «Форель». Я также хотел бы назвать совсем юных участников концерта – это ребята, победившие на конкурсе «Синяя птица», который шел на канале «Россия». Это удивительное поколение, вот они – настоящие джазмены, которые понимают, что такое джаз – в девять лет! Конечно, некоторые импровизации у них «расписаны», но никакой скидки на возраст нет. Это саксофонистка Софья Тюрина, баянист Ростислав Мудрицкий и на ударных Екатерина Филимонова. На концерте мы играем с ними двадцатипятиминутную фантазию на темы «Пер Гюнта» Эдварда Грига. Там и Песня Сольвейг, и «В пещере Горного Короля», и другие номера… На репетициях у ребят было не меньше всяких остроумных идей по этому поводу, чем у нас, они равноправные участники этого концерта. Вообще это удивительные музыканты, которые растут, как на дрожжах. Мы уже несколько раз играли на сцене в этом составе, и это было просто откровение. Совсем недавно в Иркутске на пасхальном фестивале я прямо почувствовал мурашки во время пауз у тысячи людей, что находились в зале. Некоторые моменты казались просто чудом.

 

– В Петербурге вы ожидаете чего-то подобного?

– У концерта есть интрига. У нас есть некий «каркас» концерта, но никто не знает, что будет, чем это закончится, как всё пойдёт, какая энергетика у зала, завладеешь ли ты публикой, какими будут твои отношения с инструментом. Многое должно совпасть. Но мы надеемся на успех, конечно, и я прошу публику поддержать наших юных коллег.

 

Петербург переживает колоссальный взрыв интереса к джазу. Открываются новые клубы, создаются новые коллективы, в том числе любительские. Вы много концертируете, ездите, можете сравнивать. В нашей стране и в мире в целом та же ситуация?

– Я могу только сказать, что на джазовых фестивалях, куда меня приглашают: в Монтрё, в Монреале, – аншлаги, туда всегда съезжается огромное количество слушателей. Но я не компетентен говорить за весь джаз, повторюсь, я не могу назвать себя джазовым музыкантом в чистом виде, хоть я и играл с великими джазменами. Я вам так скажу: джаз, как и классическая музыка, никогда не потеряет своей популярности и актуальности. Во многом потому что и то, и другое обладает колоссальным терапевтическим эффектом. У меня с детства «перед ушами» записи Оскара Питерсона, Чика Кориа, Кита Джарретта… Это моя «золотая антология». Когда я услышал какое-то неудачное исполнение, когда мне вообще плохо, я ставлю их, и мне становится легче, я возвращаюсь к себе. Но в этом золотом блоке также Рахманинов, Гилельс, Горовиц, Микеланджели.

 

– У джаза и футбола много общего?

– Я бы так сказал: у футбола и музыки много общего. Аналогии можно легко провести. Дирижер – и главный тренер. Сборы и тренировки – репетиции. Тренеру выстроить отношения с футболистами – то же самое, что и дирижеру найти контакт с оркестром. Но самое главное – ради кого это все происходит. И футбол, и музыка – это работа для публики. Не на публику, а ради публики.

 

– Вы говорили, что русская публика самая трудная и завоевать ее невероятно тяжело. Про отечественную джазовую публику тоже можно так сказать?

– Для русского музыканта играть для своих всегда огромная ответственность. Еще совсем молодым я начал воспринимать каждый концерт как экзамен, и сегодня то же самое происходит – с одной стороны, тебя все знают. С другой, на каждом концерте тебе нужно заново доказывать свое право играть. Должна возникать некая химия, с помощью которой тебе нужно обольстить публику. И это в нашей стране гораздо сложнее чем на западе.

 

– Вам мешает ваша известность?

– Мне кажется, к собственной известности можно относиться только с иронией. А если серьезно, то если благодаря моей известности удастся кому-то помочь, я охотно воспользуюсь этим.

 

– Я имею в виду: не мешает ли ваша популярность, когда публика, зная вас по программам «Вечерний Ургант» и «Прожекторпэрисхилтон», приходит на ваш концерт и видит совсем другого Дениса Мацуева?

– В этом есть и плюсы, и минусы. Если человек увидел тебя в шоу, захотел прийти на твой концерт, и там впервые услышал Бетховена или Прокофьева – разве это плохо? Таких случаев у меня было довольно много, когда публика была «подсажена» – в хорошем, разумеется, смысле – на классическую музыку. Публика в России тотально омолодилось. В Европе на концерты классики ходят зрители 60+. У нас же в залах очень много молодых лиц. Многие обо мне узнали из телевизора. Разумеется, это нельзя признать универсальным рецептом привлечения аудитории, но это работает. Отмечу, что я же не во всех передачах на ТВ появляюсь. Я избирателен. И на программы дурного вкуса – не буду их называть, но их и так все знают, – я не пойду. А Иван Ургант – превосходный импровизатор, мне нравится такой способ шутить. Его программа – это тоже джаз. Я не хожу к нему ради пиара. Мне всегда с ним очень весело и комфортно.

 

– Вы по-прежнему играете 160 концертов в год?

– Уже больше.

 

– Тяжело? Те же футболисты играют максимум 50 официальных матчей в год – и умирают в конце сезона, считая дни до отпуска.

– Вопрос не в том, сколько концертов ты играешь, а насколько правильно. Если ты играешь их честно, ты от этого устать не можешь. Я вывел для себя такую формулу: если ты весь отдаешься своему делу, если все получается, как ты задумал, и люди, с которыми ты работаешь, тебя поддерживают, все потраченное тобою возвращается сторицей, ты чувствуешь неимоверный поток энергии из зала. Не хорошо этим хвастаться, но и вправду бывает так, что выходишь на сцену приболев, а уходишь совершенно здоровый. Сцена лечит, давно замечено.

 

– Даже если в зале нет кондиционера?

– Я говорю о состоянии музыкальных залов в регионах много лет, но мало что меняется. До сих пор в некоторых очень тяжело выступать: жарко, душно, особенно летом. Тем более что я никогда не выйду играть в гофрированной рубашке и каких-то облегченных костюмах, как теперь многие делают. Моя концертная одежда – это всегда фрак, бабочка, лаковая обувь…  Я не могу играть в другой одежде, иначе теряется само ощущение сцены, присутствия на ней.

 

– Бывает ли у вас отпуск?

– Я не знаю такого слова. У меня были периоды, когда месяц не было концертов. Но это не был отпуск. Если у меня не выступлений, я учу материал, занимаюсь. Записываюсь. Я работаю нон-стоп. Я сойду с ума, если не буду работать. Отпуск – это невозможно.

 

– Я слышал такое высказывание одного музыканта: если ты не занимаешься два дня, это заметно только тебе, если пять дней – специалистам, если неделю – всем. Это действительно так?

– По-разному, у всякого индивидуально. Одному достаточно заниматься час в день, другому мало восьми часов. В музыке нет никаких точных критериев и формул. У меня собственной системы занятий нет. Практически каждый день я должен выйти на сцену – вот это для меня закон. Что происходит между концертами – всякий раз по-разному. Иногда удается разучить материал за три дня, а иногда за много месяцев не получается.

 

– Что означает это «не получается»?

– Бывает, что и готовишься, и материал выучил, и сам в превосходной форме – а ничего не происходит. Бывает и такое. И я уйду, и публика уйдет с концерта пустая.

 

– Что вы в таких случаях чувствуете?

Что я остался должен.

 

Как вы возвращаете эти долги?

– Возвращаюсь многократно в эти места, и как правило, с тем же произведением. Хотя не в моих правилах повторяться, обычно я готовлю новый репертуар. Но если у меня получилось – я один из самых счастливых людей на свете.

 

– Бывает ли у вас чувство эмоциональной усталости от музыки?

– Больше устаешь от перелетов, от смены часовых поясов, а от самих концертов – нет, не устаю. Еще тяжелее сказать «нет» людям, которые тебя ждут. К сожалению или счастью, я не научился говорить «нет». Если у меня есть физическая возможность приехать и дать концерт, я всегда принимаю приглашение. Что касается эмоциональной усталости, то она может появиться, когда ты 15-20 раз подряд играешь одну и ту же программу.

 

– Какие-то рецепты преодоления этой эмоциональной усталости у вас есть?

– Да, но это трудно на сто процентов перевести в слова, это скорее на уровне ощущений. Если говорить совсем приблизительно, то надо найти ключик, чтобы даже самые популярные концерты – Чайковского или Рахманинова – играть как последний раз, но со свежей идеей интерпретации. А вообще тренинг тут не поможет.

 

– Несколько лет назад внук Рахманинова Александр Борисович подарил вам неизвестные произведения своего великого деда. Какова их судьба?

– Эти фуга и сюита были тут же изданы. Сюита вошла в репертуар очень многих пианистов. У Рахманинова вообще нет неудачных вещей. Фуга – один из самых главных моих бисов. Сюиту я играю реже, но тоже очень люблю.

 

– Прошел слух, что вы закончили свою футбольную карьеру.

– Это была первоапрельская шутка. Не дождетесь. Это источник моего вдохновения. На сцене, как и на футбольном поле я буду до конца. Как до конца буду болеть за «Спартак».

 

– Что есть у «Спартака» такого, чего нет более ни в одной другой команде?

– Импровизация. Искусство пауз. То, о чем я вам говорил в контексте нашего концерта в Петербурге. Бабушка моя Вера Альбертовна говорила мне: «Смотри как играет «Спартак». Это она меня приучила за «Спартак». болеть В 1985 году я впервые увидел по телевизору Юрия Гаврилова и счастлив, что спустя тридцать лет пригласил его на наш фестиваль «Звезды на Байкале» в Иркутск, где он играл с нами в футбол. Какие он давал голевые пасы! Юрий Васильевич говорит: «Дэн, ты гол уже забил? – Нет – Тогда вставай под трубу». Это значит у штанги. Идет распасовочка, он смотрит в одну сторону, пас дает в другую… В этом гениальность Гаврилова, который уже не бегая, так дирижирует игрой, что тебе остается только подставить ногу – и гол! Даже идиот забил бы. Культура паса та же, что и тридцать лет, сорок лет назад.

 

– Это та самая бабушка, которая, продав одну из своих квартир, подарила вам двадцать тысяч долларов, чтобы вы могли спокойно жить в Москве и учиться там музыке?

– Нет это была другая бабушка. У меня замечательные бабушки, как вы могли заметить.

 

– Стравинского спросили: для кого вы пишете музыку? Он ответил: для себя и для гипотетического «альтер эго». Для кого работаете вы?

– Михаил Плетнев как-то мне сказал: «Я всегда хотел позвать на свой концерт четверых-пятерых моих друзей, знающих меня насквозь, и сыграть только для них». Но он же говорит и так: «Если мне понравится, значит, и публике понравится». Рихтер также примерно рассуждал: публика всегда права, ее невозможно обмануть. Конечно, мне с публикой хотелось бы пообщаться после концерта, спросить: «Насколько вы поняли то, что я хотел вам сказать». Ведь ты на концерте посредством музыки рассказываешь людям какие-то интимные вещи, делишься своей внутренней болью – с теми, кого видишь первый раз в жизни…

 

– Публика за эти двадцать лет, что вы концертируете, сильно изменилась?

– Я бы не сказал. Но добиться того контакта, что когда-то был, стало труднее. Может, ожидания изменились… Люди больше хотят слушать популярные классические мелодии. Сегодня мало играют музыку современных композиторов. Считается, что она не интересна. Я не согласен. Я играю на концертах произведения наших современников. Родиона Щедрина, например. Из современных композиторов я бы назвал Карманова, Курляндского, Десятникова, Демуцкого, Пендерецкого, Артёмова, Шнитке… Их надо больше исполнять. Придет время, и я сделаю фестиваль – для открытия новой отечественной музыки. Но вне зависимости от предпочтений новой публики отдаваться на концертах нужно на 150 процентов.

 

– Зрительницы вас обожают. Вы чувствуете внимание женской части аудитории?

– Знаете, я не могу это объяснить, но я и вправду чувствую женское присутствие в зале. А если это еще и женщина, к которой ты испытываешь чувства… Тут появляется некий конфликт: играть либо для нее одной, либо для остальных 2 999 человек в зале. Но я не могу на сцене принадлежать ей одной… Вообще женщины и музыка, женщины в музыке, – чрезвычайно интересный вопрос. Почему пианисток так мало? Говорят, что девочки в девять лет гениально играют Шопена, а в шестнадцать они так же гениально уже не играют. Почему? Что происходит? Как материнский инстинкт может помешать развитию таланту? Почему великие пианистки, как правило, не производят впечатление счастливых людей? Подобные вопросы часто возникают, но я не рискну отвечать на них. Давайте оставим это критикам и музыковедам.

 

– Великого баскетболиста Майкла Джордана на пике его карьеры спросили: «Что можно вам предложить, чтобы вы оставили баскетбол?». Он ответил: «Миллиард долларов и время, чтобы подумать над ответом на ваш вопрос». Что можно предложить вам, чтобы вы отказались от музыки?

Ничего. Музыка для меня самый сильный наркотик. Даже так: музыка и сцена. Я на это «подсел» еще с первых моих домашних концертов перед домашними и родными: на скрипке, на аккордеоне… Играть и выступать я мечтал с детства. Майкл Джордан, наверное, один из пяти гениев-спортсменов, которые по заказу могли сделать результат. Эти его зависания в воздухе… Сейчас из таких гениев только Месси в строю. Наверно, мы еще будем говорить, что жили в эпоху Месси и «Барселоны», хотя время «Барселоны», судя по всему, завершается… Это я все о спорте говорю, но на самом деле над вашим вопросом размышляю. Джордан без баскетбола…  Он же и в бейсболе себя попробовал, и в гольфе. Судя по всему, он мог от баскетбола отказаться… Что касается меня, то никаких миллиардов и раздумий. Возвращаясь к вашему вопросу про женщин, можете так написать – «Денис Мацуев: Ни одна женщина не заменит мне сцену!» А что, по-моему, хороший заголовок.

 

Вопросы: Сергей Князев