Андрей Рубанов. «Жабры жаждут»

Очарованный остров. Новые сказки об ИталииВ московском издательстве Corpus вышел сборник «Очарованный остров. Новые сказки об Италии». Книгу составили произведения Максима Амелина, Захара Прилепина, Владимира Сорокина и других отечественных литераторов, посетивших остров Капри по приглашению Ассоциации «Премия Максима Горького». «Бесплатный Петербург» предлагает вниманию читателя рассказ Андрея Рубанова «Жабры жаждут», также опубликованный в данном сборнике.

Вышли в два часа ночи.

Море выглядело нелюбезно. Но сила, энергия, дикая воля – ощущались даже сверху, со скал.

Сухопутный человек угадывает большую воду издалека. Шагает по улице и вдруг – накрыло, запахло: вот за этим углом, за поворотом сейчас откроется простор, и соленый ветер ударит в лицо.

К берегу – круто вниз – вела пробитая в камне дорожка: извилистая, но аккуратно оформленная. Где надо – перильца, где надо – ступеньки. Через равные промежутки – фонари, они нас особенно радовали; в темноте мы с Семеном сломали бы здесь шеи через три минуты после начала похода.

Ночь была хороша, соленая, жирная ночь итальянского юга, – цепляй ножом и намазывай на хлеб. Если умеешь.

Пока шли – море понемногу раздвигалось, переставало быть декоративным. Неопределенный шум расслоился на отдельные звуки: вот накатило, вот ударило и взорвалось пеной, вот зашипело и отхлынуло.

На предпоследнем повороте я остановился и сказал:

– Смотри. Оно или не оно?

– Похоже, – ответил Семен. – Пахнет хорошо. Настоящим морем.

– Средиземным, – уточнил я.

– Новый запах, – сказал Семен. – Совсем другой. Как пахнет Черное море – знаю. И Каспийское. Балтику – тоже нюхал. Северное море нюхал. И Аральское… Средиземного не нюхал.

Берег представлял собой нагромождение камней, каждый второй размером с автомобиль. Но и здесь меж грубых скальных ребер трудолюбивая рука прорубила проход. Решительно зашагав, я преодолел последние метры, встал на спину валуна и засмеялся от удовольствия, а когда очередная волна превратила мои сухие ботинки в мокрые, засмеялся еще раз, громче и беззаботнее.

Все было настоящее. Остров Капри, ночь, февраль, в Москве минус двадцать пять, а здесь – я сейчас сниму штаны и прыгну в воду, и поплыву.

– Вот, – крикнул я Семену. – Это оно и есть. Средиземное. Обоняй, брат!

Семен уже раздевался.

– Зато, – ответил он, – я нюхал Черное с обратной стороны. Со стороны Турции. Когда возил контрабанду. Из Турции в Новороссийск, по ночам, на вельботе…

– Романтика, – сказал я.

– Да, – сурово согласился Семен. – Еще какая.

Он прошел мимо меня, уже голый, и полез меж камней, на манер краба, упираясь руками и декламируя, неторопливо, в духе старой мхатовской школы:

– По небу, по звездам проносит шаланду! Три грека в Одессу везут контрабанду!

Двигался несколько неловко, но зато без единого лишнего движения. Лишних движений он давно не делал, ни во время ночных купаний, ни вообще.

Сел на край глыбы, похожей на огромный зуб, и сообщил:

– Камни везде!

– Держись крепче, – сказал я. – Волна придет – шею свернешь.

– Уже идет, – сказал Семен, и его накрыло. В последний момент, когда подходил пенный гребень, Семен издал глухой крик восторга или ужаса (иногда это один и тот же крик) – после чего исчез.

За первой волной сразу шла вторая, столь же сильная.

Вынырнув, Семен повторил счастливый клич, но уже сытым басом. Увлажнил жабры, подумал я и крикнул:

– Плыви!

– Impossibile! – ответил Макаров. – Камни! – и полез назад, кашляя и крупно дрожа.

Сел рядом и стал вытирать плечи исподней майкой.

Полотенце мы не взяли.

– Если просто сломать ногу, – сказал он, – это ничего. Но если ступня застрянет – ее просто оторвет к черту.

– Непонятно, как тут купаются местные.

– Они не купаются, – сказал Семен. – Это нам – экзотика, а им что? Море – оно и есть море. Давай вот представим обратную ситуацию. Два итальянских балбеса специально приехали в Москву, на два дня, чтобы словить fun. В пятницу после обеда перебежать через Третье Транспортное кольцо. Один перебежал, кричит второму: «Марио, это круто! Давай ко мне! Там ускорься, там притормози, и смотри, чтоб не сшибло воздушной волной, когда фура проедет…»

Я рассмеялся. Семен закашлялся.

– Что брат, – спросил я. – Жабры отвыкли?

– Ничего, – ответил Макаров. – Это полезно: морской водой носоглотку промыть.

– Мы на острове Капри, – сказал я. – Здесь все полезно. Вода, воздух, запахи. Камни даже.

– Камни – да, – сказал Семен. – Камни очень реальные. Заходи левее этого валуна. За ним будет второй, поменьше, – он квадратный, за него держись – и пробирайся. А когда ударит, просто прижмись спиной к тому, первому камню, он ровный, гладкий. Только затылок береги. И расслабься.

– Не учи меня расслабляться. Если б не я, ты бы сейчас сидел в конторе и сосал растворимый кофе.

– Да, – весело сказал Семен. – Это мы хорошо придумали.

– Называется – «выбрались».

– Точно, – согласился Семен. – Выбрались! Ты идешь?

– Холодно.

– Ты ж сам кричал: пошли, нырнем, ночь, скалы, жабры жаждут… Иди. Только не спеши. Имей в виду, она тебя может не только оттолкнуть, но и за собой потащить.

– Волна?

– Да.

– Как будто про женщину сказал.

Семен ответил что-то насчет женщин – я не расслышал.

Камни лежали не везде. У самой воды имелась ровная площадка, рукотворная: бетонная лысина, тут и там отверстия, летом в них вставляли, наверное, зонтики, какие-нибудь легкие опоры для полотняных тентов, и европейцы из верхне-среднего класса во множестве загорали тут, наслаждаясь полезным ультрафиолетом.

Я разделся до трусов. Поразмыслив, стянул и трусы тоже. Ночное купание предполагает наготу.

Вода обожгла. Появилось точное ощущение, что погружаюсь в спирт. Буйно пахнущий, гулкий черный спирт окружал со всех сторон, набухал горбами, накатывал, взрывался тяжелыми брызгами, пытался оторвать меня, вцепившегося в каменный выступ обеими – уже ободранными – руками, чтоб утащить прочь от берега, или даже убить, перевернув и ударив о скалы.

Запел:

 

Я приеду к морю в теплые края!

Семь часов полета – и на юге я!

Похожу по скалам, в море окунусь –

И к тебе на север обязательно вернусь!

 

Кипящий спирт был безжалостен. Когда водяной гроб оттягивало назад, повсюду над масляно-черной поверхностью показывались макушки рифов. Три минуты назад я планировал как-нибудь изловчиться и все-таки отплыть от берега, оседлав волну, – доказать Семену, старому другу, прокуренному цинику, что невозможное возможно; сейчас понимал, что старый друг прав. Здесь можно только сидеть, упираясь ладонями в гранитные углы, и восхищаться равнодушием природы.

Вылезал, улучив момент, – а когда очередной вал догнал, погромыхивая за спиной, понял, что надо не просто вылезать, а спасаться бегством. Засуетился, вжимая голову в плечи, и еще раз ободрал локоть.

Семен уже оделся и курил, пуская по ветру алые искры.

– Я тоже вспомнил эту песню, – крикнул он. – «Я живу на севере! Работаю на сейнере!»

– Нырни еще раз.

– Нет, – ответил Семен. – Холодно. Надо было взять гидрокостюм.

– Еще чего. Это остров туберкулезников, астматиков и богатых стариков. Здесь не используют гидрокостюмов. Здесь используют белые штаны и канотье.

– Тогда надо было взять белые штаны.

– Нет, – возразил я. – Идея была: в чем были, в том и поехали.

– Очень правильно сделали, – сказал Семен. – Я доволен. И что, это действительно – рай?

– Так написано, – ответил я и почувствовал, что дрожу от холода, но это не расстроило и не разочаровало.

– Если тут рай, – сказал Семен, – то куда мне выкинуть окурок?

– Сними с пачки целлофановый чехол, – посоветовал я. – Заверни – и в карман.

– Ага, – сказал Семен. – Буду знать.

Слева, в полукилометре, из воды торчала голая скала высотой с десятиэтажный дом, правее пролегла дорога лунного света – по ней можно было доплыть, двигаясь все время на запад, прямо до Гибралтара, и еще дальше, до Карибских островов и Бразилии. Никаких препятствий, границ, подъемов и спусков, никаких перекрестков, многоярусных эстакад, никакого пятничного траффика и гололеда, – только вода и ничего кроме; это было до такой степени просто, что сознание отказывалось верить в саму идею тотально прямого пути.

Но когда переваливаешь на пятый десяток – сознанию лучше не доверять. Полагаться на интуицию, на чувства. На желания. Захотел – поплыл. Захотел – купил билет и прилетел к морю.

– Ну, – сказал Макаров. – Что? Твои жабры довольны?

– Да.

– Тогда пойдем.

На подъеме я согрелся.

В хорошем темпе миновали монастырь иезуитов и вышли, не встретив ни единой живой души, на главную площадь поселка, размером чуть больше теннисного корта. Углубились в старый квартал, где улицы представляли собой щели шириной в полтора метра; здесь идущий первым Семен остановился.

– Тишина, – сказал он. – Уважаю.

Постояли, привалившись спинами к прохладной стене.

– Это похоже на кинозал, – тихо произнес Макаров. – Бывает такая тишина… Когда все уже расселись по местам, и свет погасили, и билетер штору задернул, которая при входе. А экран еще не зажгли. Тихо, темно, и все сидят… Предвкушают. А мне семь лет, и я особенно предвкушаю, аж трясет всего. Сейчас мне покажут «Человека-амфибию». Ихтиандр побежит по улицам, вот по таким же… А за ним – злодей. Педро Зурита. Сука и конченый гад. Уже почти догоняет, но Ихтиандр – хоп! – и в море, со скалы. И ушел, хрен его догонишь…

Когда поднялись на самый гребень горы, – увидели разом оба склона острова: на восточном жили местные, западный был сплошь – стена к стене – застроен фешенебельными отелями; здесь огни были гуще и ярче.

Тропа расширилась и вывела к решетчатым воротам. Семен дернул висячий замок – железо уныло лязгнуло.

Макаров засопел и решительно полез, хватаясь за прутья.

– А если тут сторож? – спросил я снизу.

– Дадим денег.

– А не возьмет? Полицию вызовет?

– Скажем правду. Мы русские туристы. Вдруг, посреди трудовой недели, невыносимо захотели искупаться в море. И не просто в море, а чтоб – самое культурное место в пределах шести часов лета. А после купания, разумеется, никак нельзя пройти мимо виллы императора Тиберия. Итальянские развалины – это мировой брэнд. Как итальянский футбол. Как итальянский мусор. Приехали – закрыто. Обидно до слез.

– Простите, дяденьки, мы больше не будем?

Семен спрыгнул, вытер руки об штаны и улыбнулся – сквозь частые прутья.

– Это они должны нам сказать: «простите, дяденьки». Потому мы и есть реальные дяденьки. Взрослые мужики. И мы реально прилетели посмотреть на развалины. И мы не уедем, пока не посмотрим. Потому что мы туристы. Ведем себя прилично, окурки не разбрасываем, а в мешочек заворачиваем. Очень хотим потратить деньги и привезти в холодную Россию воспоминания о теплой гостеприимной Италии… Давай, лезь. Тут нет сторожа.

Я стал карабкаться, а Макаров продолжал, озираясь:

– И когда лютой зимой я буду замерзать в сугробе, в центре Красной площади, и на меня нападет злой медведь, и начнет меня жрать, я подумаю: жизнь не прошла даром! Я видел остров Капри! Я беседовал с призраком Тиберия! Я дикий русский, но мои жабры дышали итальянским морем! Когда мои предки убивали друг друга деревянными дубинами, здесь уже была демократия, почта и водопровод! Так я скажу, если меня арестуют.

Массивные многоярусные руины были черны, безмолвны и угрюмы. Не охранялись и не подсвечивались. Пахло, как везде по северному берегу Средиземья – сухим козьим пометом.

– Ничего не чувствую, – сказал я.

– Две тысячи лет, – ответил Семен. – Тут не осталось ни одной его молекулы.

– Не может быть. Тиберий управлял миром. Он приказывал Понтию Пилату. Калигула был его приемный сын. Надо искать.

– Будем искать, – сказал Семен.

– Только не кури. Духи не любят табачного дыма.

– Как скажешь. Но учти, скоро утро.

– Это нам на руку. Предрассветный час – самое тайное время. Пора меж волком и собакой.

Семен не верил в примитивную сверхчувственность, в экстрасенсорику, в навь; мир теней казался ему обывательской сказкой; но сейчас он подумал и пробормотал:

– Наверное, дух должен жить в подвале. На нижнем этаже.

– Вряд ли. Внизу наверняка были служебные помещения. Кладовые, конюшни и прочее. Я бы жил наверху.

Подняв воротники, мы еще раз обошли суровый каменный лабиринт. Я посидел во всех углах, в нишах, заполненных многослойным дегтярным мраком, в треугольных камерах, где, может быть, ждали своего часа юные мальчики, до которых император был большой охотник. Но ничего не почувствовал. Остались легкие колебания, слабые следы, или даже следы следов – но не самого Тиберия, а его невольников, построивших эти стены, наполнявших водой бассейны и возжигавших благовония в курильницах. Усилие мастера никогда не исчезает, в отличие от усилия властолюбца.

Я нашел Семена на самом верху, на смотровой площадке: он приседал и размахивал руками, пытаясь согреться.

– Надо было взять термос.

– Уговор был – налегке. Берем только самое необходимое. Так что терпи до вечера.

На востоке длинной вереницей огней обозначал себя Неаполь.

Вчера мы прошли по набережной Санта-Лючия, но не возбудились. Неаполь оказался городом бродячих собак, похожих на старые мотороллеры, и старых мотороллеров, похожих на бродячих собак. Остров Капри был опрятнее и солиднее Неаполя. Островитяне – спокойнее и вежливее неаполитанцев. Развалины дворца Тиберия – угрюмее и загадочнее замка дожей.

На верхнем, шестом этаже дворца верные себе католики поставили часовню и статую Девы Марии. Мемориальная доска утверждала, что все сделано с благословения Иоанна Павла Второго.

– Не нашел? – спросил Семен.

– Нет.

– Расслабься. Если бы я был духом Тиберия, я бы сюда и носа не сунул. Подумай: я убил Иисуса, прошло две тысячи лет, и на крыше моего дома люди ставят памятник! И не самому Иисусу, а его матери!

– Тиберий не убивал Иисуса.

– Нет, – спокойно возразил Семен. – Его вина прямая. Он управлял системой, которая убила Иисуса. Ты сам рассказывал, что при Тиберии Римская империя беспредельно процветала. Так что – пошел он на хер. И дух его тоже. История стерла парня. Смотри, рассвет начинается.

Вокруг нас уже проснулись и запели птицы.

Линию горизонта закрывали облака, и мы с Семеном не увидели первый луч.

Сначала пропали звезды, одна за другой, как бы стесняясь: пора уходить, вот-вот появится здешний хозяин; потом тени налились синевой; наконец, сам хозяин ударил снизу всею силой, окрасил облака розовым золотом, отменил их и покатился вверх, и закричали чайки в унисон своим сухопутным собратьям, но боле хрипло; морские птицы сильнее, грубее материковых. Бледная луна поспешила за кулисы действа. Ультрамарин ослепил меня, забывшего и про Семена, и про жабры, и про Тиберия, дух которого, разумеется, именно в этот самый миг скользнул мимо – улучил момент, когда незваный гость отвлекся, чтоб спрятаться до нового заката. Днем тут шумно даже без людей: помимо коз, бегают даже зайцы. А духи не любят живой суеты.

С севера накатила новая, более плотная, цинково-серая туча, но и она только украсила процесс, смягчила золотое свечение до боле мягкого серебряного, а в дыры лилось и падало драгоценное сверкание.

– Они видят это каждый день, – тихо сказал Семен.

– Завидуешь?

Макаров гордо рассмеялся.

– Нет. Глупо завидовать обитателям рая. Их жабры в порядке. А мы – сухопутные существа. Наши жабры всегда воспалены. Мечта о море все время с нами. Сидит в подсознании. Бегаем по каменным джунглям, хрипим… Картинки с пальмами на стены вешаем… И когда приезжаем – жабры в восторге. То есть, у нас есть этот адский восторг, а у них его нет.

– Думаешь, мы приехали из ада?

Семен ответил только спустя время: когда уже шли обратно.

Перелезать через ворота не стали, нашли сбоку дыру в заборе.

– Москва – не ад, – произнес Семен. – Она вне этих категорий.

Облака теперь закрыли всю восточную половину синего купола, оставив единственную прореху – оттуда к поверхности воды опускался идеально прямой столб золотого пламени.

– Надо было взять фотоаппарат, – сказал я.

– Нет, – возразил Макаров. – Уговор был – только самое необходимое.

 

Городишко очнулся. Знаменитые на весь мир, увековеченные живописцами длинные итальянские тени, фиолетовые, твердые – как бы не обрезаться – пролегли меж углов и карнизов. Из-за изгородей вылетали бытовые шумы. Матери многословно уговаривали детей поторапливаться в школу; молодежь заводила мотороллеры; зеленщики вытаскивали ящики с лимонами.

Площадь ожила, оба-два кафе открылись, и бартендер, сосредоточенный, как все бартендеры, метнул нам вдоль прилавка два дабл-эспрессо – Prego, signiori! – в ответ мы засмеялись, и он понял.

– Женам скажем, что все получилось, – деловито предложил Семен. – Дух Тиберия пришел и рассказал, как было дело. Иисуса не убивал, с мальчиками не спал, историки наврали…

– По-моему, женам все равно, – сказал я. – Они в шоке.

– Ничего страшного, – небрежно ответил Макаров. – Это полезный шок. Я своей сразу сказал: беру только самое необходимое. То есть – тебя и деньги. Собралась за двадцать минут.

– Моя – за пятнадцать, – сказал я.

 

Когда вернулся в номер, она еще спала.

Будить не стал. Для мужчин, которые будят своих женщин, в аду есть особое место.

Спящая, она выглядела олицетворенной безмятежностью. Расслабленные, как бы мраморные губы, щеки, веки; слишком красива для меня, подумал я в сотый раз.

На кухне ее московской квартиры долгое время висела большая фотография ее самой, закрывшей глаза и наблюдающей сны; снимок, разумеется, сделал один из моих предшественников, я не спрашивал, кто именно.

Сон был одной из ее многочисленных религий.

Впоследствии, повинуясь сложному импульсу, она убрала со стены фотографию себя – спящей. Я не спросил, зачем. Мне нравилось самому ее разгадывать.

Когда вернулся из душа – она уже сидела, подложив под спину обе подушки, вооруженная записной книгой и авторучкой: записывала сновидения.

– Искупался? – спросила она, не поднимая глаз.

– Нет, – сказал я. – Море злое. Камни везде. Посидели на берегу и пошли в развалины.

– Ловить дух Тиберия?

Я открыл дверь на балкон, впустил запахи моря и капель росы, испаряющейся с листьев лимонных деревьев.

– Что-то было. Слабое, короткое. Наверное, надо было просидеть там ночь. Чтобы пережить все стадии. Закат, потом полночь, предутренний мрак – и восход солнца. Духи любят терпеливых.

Она не ответила – углубилась в записи. За полтора года я так и не привык к тому, что она живет сразу в нескольких слоях: реальное, полуреальное и совсем нереальное в равной степени поглощали ее, она перемещалась из одного уровня в другой мгновенно.

Много лет я был убежден, что с такими женщинами невозможно жить, и вдруг выяснил, что ошибался.

Она захлопнула свою инкунабулу и подняла насмешливые глаза.

– Ты наверное, сейчас думаешь: какой я продвинутый! Все еще спят – а я уже на ногах… весь остров обошел… Встретил рассвет в развалинах дворца тирана…

– Может быть, – ответил я. – Наверное, если всех людей, сколько их есть, примитивно поделить на продвинутых и не-продвинутых, то я, наверное, все-таки попаду в первый разряд…

Она засмеялась и снова погрузилась в постель, как в волну, намереваясь, видимо, еще подремать, в ожидании, пока солнце не нагрело пространство: вчера после полудня она загорала нагишом на балконе. Солнце было еще одной ее религией.

– Вот! – провозгласила она. – Это твоя ошибка. Ты пещерный человек. Олд-скул-мэн. Simplton. Если ты продвинут, то по-своему. По–пещерному. Вылез дикарь из норы, кинул пару понтов – и скорей обратно в нору! Сел и гордится. Вот я крут! Вот я силен! Захотел – подхватился и в Италию полетел, в зимней куртке! Давай, звони, сегодня твоя очередь заказывать завтрак.

– Знаешь, – сказал я, – когда Тиберий был молодым, император Август приказал ему развестись. И женил вторым браком: на своей дочери Юлии. А еще позже – развел и со второй женой. Кстати, заочно: Тиберий завоевал Армению и Польшу, но потом оставил карьеру и уехал из Рима в Грецию. Юлию с собой не взял.

– Он не любил ее?

– Он тосковал по Агриппине. Однажды встретил ее, случайно – и так посмотрел, такой взгляд бросил, что Август мгновенно приказал женщине уехать из Рима…

– И что в этом такого?

– Август контролировал половину населения планеты. И еще успевал разбираться в чужих взглядах! Наверное, это был самый знаменитый взгляд мужчины на женщину в истории человечества.

– Ничего особенного, – сказала она. – Это ведь написал какой-то историк?

– Светоний.

– Ну так ему же надо было сделать увлекательно. Чтоб не только всякие сушеные ученые читали книгу, но и обычные люди. Женщины тоже. Вот он и вставил душещипательную легенду, между рассказов о славных подвигах…

– Тиберий, – возразил я, – не совершил славных подвигов. Он был угрюмый и рациональный мужик. Крепкий хозяйственник.

– Поэтому он тебе нравится. Ты такой же. Угрюмый и рациональный. Звони. Тебе надо поесть.

 

Кофе пил на балконе.

Через час надо было освободить номер, а через четыре часа – сесть в самолет.

Дышал легкими, жабрами, всей кожей. Даже, наверное, глазами. Воздух был хорош. В Москве такого нет.