Александр Невзоров: я любой трибунал превращаю в балаган

Александр НевзоровНезадолго до Нового года в ДК им. Ленсовета состоялась творческая встреча с Александром Невзоровым. По окончании мероприятия знаменитый телеведущий рассказал о том, зачем ему нужны подобные встречи, какие вопросы ему задают на них и почему Путин – это не патриарх Кирилл.

Зачем вы встречаетесь с зрителями?

Проще всего было бы сказать, что только потому что мне за это платят, прекрасное пиратское объяснение, но здесь это не совсем так. Мне интересно с этими людьми разговаривать, как ни странно. Вот так: с залом, а не с кем-то конкретно. Я умею беседовать с большой аудиторией, а человеку всегда интересно и приятно делать то, что он умеет. Кроме того, я ведь понимаю, что у каждого нормального человека, который сейчас обречен жить в России, возникает ощущение полного идиотизма и собственного отщепенчества. Находясь в путах социума, он под воздействием всего происходящего начинает предполагать: а не безумен ли он? Я вспоминаю себя когдатошнего, как меня выручали Докинз, Дарвин, Хокинг… Так что ответ на ваш вопрос такой – корысть, удовольствие и возможность помочь кому-то избавиться от ощущения собственной неполноценности. Не обязательно именно в таком порядке. В общем, со всех сторон штука хорошая. Единственное, что мне не нравится в подобных мероприятиях – это автограф-сессии: мучительные и избыточно продолжительные. Если бы удалось от них избавиться, я был бы счастлив.

 

Александр НевзоровНасколько вам интересны вопросы, которые задают на таких встречах?

Мысли живут только в четких формулировках. Люди, которые не занимаются профессионально журналистикой, не специалисты по словам, как правило, не очень хорошо умеют формулировать. Так что идеально построенных вопросов, скорее всего, не будет. Но даже если вопрос «недоношен», в его основе можно иногда нащупать ту мысль, до которой не дошел бы сам, которая ускользнула бы из поля зрения. И мне такие встречи помогают что-то понять.

 

Что за люди ходят на ваши выступления?

На такой концерт точно не придут дураки, которым нужно просто удовлетворить физиологическую потребность посмеяться, зачем отправляются, например, на концерты Задорнова. Публика у меня разная. Московская, скажем, сильно отличается от ленинградской. Москвичи жаждут жесткости, грубости, хотят, чтобы их научили жить. Питерский зритель сложный, ехидный, с гораздо более любопытными и неожиданными вопросами, не зациклен, в отличие от столичного, на простых вещах вроде политики. Про другие регионы сказать ничего не могу, просто не выбраться, хотя зовут. Сейчас вот пригласили в Израиль.

 

Отличается ли нынешняя аудитория от той, с которой вы встречались на подобных встречах лет двадцать пять тому назад?

Разница гигантская. Тогда были люди, обезумевшие от возможности перемен – и от надежды на эти перемены. Сейчас тоже все ожидают перемен, но никто не понимает, как это должно свершиться. Мы ходим по лабиринту, который не имеет выхода – это неприятный секрет, который я не тороплюсь разглашать. Единственный выход, который я вижу – с фоном в виде ядерных грибов.

 

Про отношение к Путину спрашивают часто?

Да.

 

Александр НевзоровЧто вы в таких случаях говорите?

Для меня Путин – явление, и для объяснения этого явления требуется некая гипотеза. Моя состоит в том, что человек одержим безумной идеей сохранить эту страну во всей её политической, геополитической, географической и прочей целостности. Идея, по-моему, бессмысленная и порочная. Всем этим я болел сам и могу рассказать про симптомы этой болезни, ее течение, эпидемическое развитие. Я хорошо знаю все эти восторги, но уже не имею имперских безумств и иллюзий имперского величия. Для меня Путин не является загадкой. Я не могу считать, что он руководствуется примитивными глупостями или личной корыстью. Скорее всего, это не так. Я понимаю, что это не маньяк, не воришка, не безумец. Это одержимый опасной идеей человек, человек совершенно незащищенный, невежественный, не имеющий представления, как устроен мир, о реальных взаимосвязях между вещами, событиями и живыми существами. Хлебнувший яда всяких Бердяевых и Ильиных. Окруженный в высшей степени невежественными и фанатичными людьми. В такой ситуации он не мог не потянуться к русской, православной, имперской и прочим идеям. Вдобавок в этот коктейль накапали еще и чекизма с его советской имперскостью – вот что такое Путин.

 

Уважая Путина, вы тем не менее…

Я никого не уважаю. Это слово просто не из моего лексикона. Я понимаю, чего он хочет. Я не могу руководствоваться в оценках – что вас, что бомжа, что Путина – эмоцией или конспирологией.

 

Александр НевзоровИ тем не менее, вы были доверенным лицом В. В. Путина на президентских выборах и никогда не позволяли себе малейшей доли того, что говорите, допустим, о патриархе Кирилле.

Да, потому что Кирилл – это банальный мошенник, и никаких идей там нет, а Путин, повторюсь, – это человек, одержимый идеей. Предприятие Кирилла – это большой ларек с шаурмой, неизвестно из чего сделанной. Вдобавок изготовление этой шаурмы сопровождается диким пафосом. Чистая корысть и мошенничество.

 

Нет ли какого-то противоречия в том, что вы говорите о Путине в нейтральном тоне – и резко критикуете то, что Россия делает в Сирии и на Украине?

Да не только на Украине и в Сирии – и в Петербурге, и в Мурманске, Кандалакше, Уржуме… Для меня это всё – Мордор. Но Путин не Саурон, который 140 миллионов человек закошпировал на всё это национальное безумие. Путин – это тамада на свадьбе, на том самом банкете, где поднимают бокалы, крича «Крым наш!» Эти ваши дальнобойщики – они на что рассчитывали? Что Путин будет из своего кармана оплачивать всё это крымское веселье, весь этот общенациональный геополитический банкет? Они все гремели фужерами: Крым наш, Сирия наша, бомби их! Вот они и будут платить по счету, а также сварщики, бухгалтеры, программисты и прочие домохозяйки. Бунт дальнобойщиков не вызывает особого сочувствия. До того, как наехали на их доходы, их всё устраивало.

 

Но хороший тамада в силах сделать так, чтобы свадьба – какая бы она ни была – не превратилась в побоище и оргию.

У меня есть подозрение, что он как раз и делает для этого очень многое. Теми настроениями, которые сейчас преобладают в России, другой человек, не имеющий опыта работы в КГБ, мог бы воспользоваться гораздо более легкомысленно.

 

Вы сказали как-то, что уже много лет не читаете fiction, но судя по словам «Мордор» и «Саурон», кино смотрите…

В своей жизни я смотрел четыре художественных картины: «Пираты Карибского моря», «Властелин колец», «Великолепная семерка». Больше ничего не видел. Ну еще фильм «Барашек Шон» смотрел вместе с сыном, когда он был маленький. Всё.

 

А живопись вас не интересует?

Тоже нет.

 


Я вижу у вас на стене полотно художника Копейкина.

Во-первых, мы дружим. Во-вторых, сегодня может быть интересна только та живопись, где нет того, что можно передать с помощью фотоаппарата – то есть в живописи сегодня важна голая идея. И умение эту идею материализовать. В этом смысл Копейкин бесценен. Копейкин и Вася Ложкин – вот вершины современного изобразительного искусства. Я недавно был с ребенком в Русском музее и сказал ему: не забивай себе голову, всё это нарисовал Копейкин. Труднее всего Копейкину дались картины Айвазовского, потому что – зачем столько неразбавленной воды, когда есть и другие жидкости?

 

Вы по-прежнему работаете на Первом канале?

Да, и в ближайшее время буду снимать для Первого либо фильм, либо цикл передач под названием «Искусство оскорблять» – о том, как надо вести себя в эфире, в залах с большими массами, как доминировать в отношениях с публикой.

 

Вы же говорили, что все эти рецепты эксклюзивно продали на корню, читая лекции неким влиятельным персонам.

Я продал лекции, а не идеи. Сама профессия бездонна и неисчерпаема. Кроме того, я уверен, что с моими учениками смогу договориться.

 

Что это за ученики, если не секрет?

Секрет, абсолютный и необсуждаемый. В нашей профессии умение держать язык за зубами так же ценно, как и умение его не держать.

 

Александр НевзоровКакие правила из науки оскорблять должны входить профессиональный кодекс интервьюера, например?

Список большой. Прежде всего умение подниматься над любой ситуацией. Этого можно добиваться разными способами. Например, когда ты вместо собеседника видишь анатомо-физиологическую структуру. Еще интереснее – чисто клеточную структуру или квантовую. С квантовыми существами вы можете делать вообще что угодно. Он лезет к вам со своими условными рефлексами, а вы его оцениваете. Он с вами всерьез, а вы играете с ним в интеллектуальный пинг-понг, где запрограммированно выиграете. Это такое же ремесло, как и ремонт проводки или, допустим, литье стаканов. Никаких гениев нет, есть трудяги.

 

У вас не было конфликтов с руководством Первого канала, когда вы начали трудиться на оппозиционном «Дожде»?

Нет. Со мной всегда сложно. Я любой трибунал умею превратить в балаган. Я в любой момент могу сказать, что больше не буду. Хотя все знают, что буду. Всегда нужно быть готовым попросить прощения – хотя бы для того, чтобы повторить то, за что извиняешься. Одна половина Кремля – с бородой, наполненной вшами, в заношенном лапте, с безумным распутинским глазом, а вторая – вполне себе сейшельская: очочки «Гуччи», гавайка, ключи от «феррари» и апартаментов. Если понимать такую дуалистичность Кремля, на этом легко можно играть.

 

Про гомосексуалистов часто на творческих встречах часто спрашивают?

Да, поскольку всё сексуальное у нас переплавилось в политическое. «Правильная» и «неправильная» сексуальность – это часть идеологии, часть претензий, которые мы предъявляем остальному миру. Я бы про гомосексуалистов вспоминал бы раз в пять лет, например, когда передо мной на асфальт с десятого этажа падает накрашенный юноша на шпильках. Меня эта тема вообще не интересует, но поскольку это теперь большой кусок медийного пирога, то почему бы не потыкать в него вилочкой и ножом?

 

Сегодня вы скептически относитесь к тому, что с таким жаром защищали лет двадцать назад. Где гарантия, что сегодня – допустим, превознося Хокинга, Дарвина, Докинза – вы не ошибаетесь, и через двадцать лет не будете говорить о них так, как сейчас говорите о православии и об имперских идеях?

Черт его знает. Сложно сказать. Если будут меняться факты и факты эти приведут меня к другому способу мышления – что ж, так тому и быть, я не клялся никому в верности, никаким идеям. Я иду по трупам идей с большой легкостью.